Книга Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба, страница 8 – Лев Ханин, Татьяна Юппи

И вот назавтра вечером все в боевой готовности уселись под лампой, пили варенец, заедали сухариками. Дедушка называл это продпаек. Наконец бабушка метнула на стол китайский фарфоровый сервиз. В этот момент Вася, согласно сценарию, отлучился на пять минут. И действительно, буквально через считанные минуты заявился с этим Нехановичем. Юля слегка покраснела, и мама почему-то тоже.

Покинув мезонин и свою уютную лежанку в нем, Коля слегка оторопел при виде этого типа, смело протягивающего свою руку поочередно всем присутствующим. Коля руки не подал. Он где-то видел его раньше. Но тогда свет на него падал по-другому, это было на закате. Но где? Неужели в Питере? Или раньше, на фронте? Какой-то вечный жид, всюду он. И голос этот, бархатистый, глубокий тенор, слегка нервно дрожащий, он тоже почему-то запомнил. Хотя столько встреч было, на всю оставшуюся жизнь хватит. Что за чудеса. Я еще не выздоровел. Возможно, это бред.

— Царизм я возненавидел с детства, – Неханович заменил изложение своей биографии, более уместное в этой ситуации, броскими политическими лозунгами. – Мы были мелкопоместными дворянами. Всего у папы с мамой пять человек детей нас. Недалеко от Гродно. Столыпинские реформы. Будь они прокляты. Мой папа был тогда офицер. Отказался вешать крестьян за столыпинские галстуки в одной деревне в Псковской области. За это неповиновение Николаша его разжаловал. Как бесчеловечно. Мы тогда все потеряли. Нас же пятеро у папы было. Я из гимназии вынужден был уйти. Кормился у пастуха в подпасках. Я даже жил у них, потому что и имение мы потеряли. В 14‑м году папу призвали на фронт простым солдатом, ведь погоны с него сорвали. Геройски погиб на фронте в 16‑м. Николаша ему все вернул, даже наш родовой замок под Вильнюсом. И посмертно звание дворянства.

— А другой бы царь не возвратил, – вклинился дедушка. – Вы хотите справедливости? Справедливости нигде нет. Да вы и неточны. Николаша – это не царь, а его дядя. В другую бы партию вступили, в кадеты, например.

— Недолго мы понаслаждались возвращенными благами. Потому что тут и Николаша полетел, а я с 17‑го года в большевиках, – не слушая деда, продолжал гость.

— Ну вы много хотите! И царя свергнуть, и блага вернуть, – почему-то уже поникшим голосом протянул дедушка. Николя же успокоил себя тем, что с дедом у них мнения совпадут насчет этого Кости (так звали Нехановича). Колю особенно раздражала Костина манера строить такие рубленые фразы. За версту видно, что гимназиев не кончал.

— Если насчет партий, то я сначала эсером был. Эсеров народ любил! Вот на одном собрании к нам молоденький такой парнишка подошел, из евреев, не из иудеев, вроде из лютеран. Маленький такой, а держится прямо и гордо, даже головку назад опрокидывает. И подарил нам свое сердце – стих.

Костя взял протянутую Васей невесть откуда взявшуюся гитару с бантом (вот подготовились, полный восторг!) и, перебирая пальцами довольно примитивную, почти речитативную мелодию, стал петь своим бархатистым, дрожащим, но очень задушевным, грустно-задумчивым тенором:

Тут он посмотрел почему-то на странно улыбающуюся Юлю, она вся сразу подтянулась и перестала улыбаться.