Книга Чайная роза Босфора, страница 119 – Мария Шарикова

— Да. Эмир-паша. Мой прапрапрадед.

Она кивнула. Перевернула страницу. На следующей был портрет женщины. Молодой, светлоглазой, с русыми волосами, убранными в простую причёску. Я видел этот портрет сотни раз. Но сейчас, когда она смотрела на него, я увидел что-то новое. Сходство. То самое, которое заметил в первый день. Не точь-в-точь. Но что-то было. Что-то в глазах. Что-то в линии губ. Что-то в том, как она держала голову.

Она замерла. Я видел, как она смотрит на портрет. Как её пальцы касаются стекла, под которым лежала фотография. Как по её щеке скатывается слеза.

— Вы в порядке? — спросил я.

— Да. — Она вытерла слезу. — Просто... Это очень красивая женщина.

— Это русская княжна. Софья. Жена Эмира-паши.

Она кивнула. Потом перевернула страницу. Дальше шли письма. Старые, пожелтевшие, написанные мелким почерком. Она смотрела на них, и я видел, что она читает. Понимает. Хотя это был французский язык. Старый, с ятем и фитой.

— Вы читаете? — спросил я.

— Да. Это письмо от неё. К нему. Она пишет о чае. О том, как правильно заваривать. О том, как он любит пить его по утрам.

Я смотрел на неё и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Она читала письмо так, словно это было адресовано ей. Словно она знала эту женщину. Словно помнила её.

— Вы знаете французский? — спросил я.

— Я русская, — ответила она, не поднимая глаз, — а мы часто знаем иностранные языки.

— Я помню. Вы говорили.

Она замолчала. Продолжила листать. Вот фотография дома на Босфоре. Того самого, который сгорел. Вот фотография плантаций в Трабзоне. Вот сын Эмира и Софьи. Молодой мужчина с серо-голубыми глазами. Вот его дети. Внуки. Правнуки.

— Это всё ваша семья? — спросила она.

— Да. Все они. От Эмира и Софьи до меня.

Она закрыла альбом. Долго молчала. Смотрела в окно, на Босфор. Серый, спокойный, бесконечный. Я не торопил её. Просто сидел рядом. Ждал.

— Спасибо, — сказала она наконец. — За то, что показали. Это... Это много значит для меня.

— Почему?

Она посмотрела на меня. Долгим взглядом. И я увидел в её глазах что-то, чего не видел раньше. Что-то, что говорило: она знает больше, чем говорит. Что она часть этой истории.

— Это долгая история, — сказала она. — Может быть, когда-нибудь я расскажу.

Я кивнул, не став настаивать.

Она ушла через час. Я смотрел ей вслед. Потом закрыл альбом. Убрал его в сумку. И понял, что не хочу, чтобы она уходила.

После того как я увидела альбом, я не могла думать ни о чём другом.

Я вернулась в отель и долго сидела на кровати, глядя в стену. В голове крутились лица с фотографий. Эмир. Софья. Их сын. Внуки. Правнуки. Все они смотрели на меня со старых снимков, и я чувствовала, что связана с ними. Не знала как. Не понимала почему. Но чувствовала.

Я вспомнила письма, которые читала. Мелкий почерк. Слова о чае. О том, как его правильно заваривать. О том, как он любит пить его по утрам. Это было написано женщиной, которая жила сто пятьдесят лет назад. Но я читала её слова так, словно они были адресованы мне.

Я не спала почти всю ночь. Лежала и думала. О сне. О Константинополе. Об Эмире. О том, что всё это могло быть не просто сном. Что, может быть, это было воспоминание. Чужое воспоминание. Или моё. Или чьё-то ещё.

Утром я пришла в чайную.