Книга Ловелас. Том 9, страница 75 – Илья Взоров

Кьюкор снял очки. Протёр их бархоткой, медленно, двумя пальцами. Надел.

— Это лучше, чем было. Вот честно!

Он опять что-то записал.

— Вы понимаете, что у вас получилось? Вы сделали так, что зритель увидит то, что чувствует героиня. Это не уступка цензуре. Это большое кино.

— Что ещё?

— Пункт третий. Импровизации. Мы кое-что добавили, мне нужно ваше благословение, потому что ваш продюсер Дрейк сказал, что без вашей подписи ни одной строчки менять нельзя. Подземный призрак, тот сумасшедший, который учит нашего банкира двигать предметы. В сценарии он объясняет: собери всю злость в живот и ударь. Наш актёр предложил, чтобы он ещё и брал с Кирка плату. Сигаретами. Призраки не курят, но этот всё равно требует. Вымогает из привычки. В зале будут смеяться.

— Пусть берёт, я согласен.

— Отлично! Четвёртый, последний. И тут я, предупреждаю, буду спорить.

Он нашёл страницу, отмеченную загнутым уголком.

— Ваш герой ни разу за весь фильм не говорит ей «я тебя люблю». Она ему говорит, он отвечает «и я». Один раз, два, пять. Кирк считает, что это холодно. Монро считает, что это холодно. Студия считает, что зритель будет ждать признания и не дождётся, и выйдет из зала разочарованный. Я… — он поколебался, — я пока не решил.

— Он скажет, — сказал я. — Один раз. В самом конце, когда уходит в свет. Он скажет «я тебя люблю», а она ответит «и я». Всю картину зритель ждёт этих слов, и получает их в ту секунду, когда уже ничего нельзя вернуть. Если он скажет их раньше, в финале ему нечего будет ей оставить.

Кьюкор смотрел на меня. Генератор гудел. На путях кто-то ударил ключом по рельсу, и звук ушёл по тоннелю далеко и долго.

— Знаете, мистер Миллер, — сказал он наконец. — Я ставил «Даму с камелиями» с Гарбо. Я думал, что про любовь, которая опаздывает, я знаю всё.

Он закрыл сценарий.

— Скажите честно. Это откуда? Из жизни?

Я подумал про пляж. Про триста ярдов, про её дыхание у меня в воротнике и про то, что я тогда ей не ответил.

— Из книжек, — сказал я.

— Ну да. Из книжек…

Кьюкор хмыкнул и отвернулся к камере. Не поверил, но и не настаивал. Тоже хорошее качество.

Я поднялся со станции наверх и первое, что услышал, — чей-то «ох».

По ступенькам трейлера спускалась Мэрилин.

Тёмно-синее шерстяное платье, длинный рукав, белый отложной воротничок, как у школьницы из хорошей семьи. Подол ниже колена. Ни одной блёстки. Тонкий пояс в цвет платья. Белые перчатки до запястья. Туфли на низком каблуке: она берегла ногу и ставила её на ступени аккуратно, держась за перила. Волосы убраны назад, под маленькую тёмную шляпку, и только на висках выбилось несколько платиновых прядей, которые никакая шляпка не удержит. Из украшений одна нитка жемчуга на шее, короткая. Помада бледно-розовая, едва заметная.

Она ничего не сделала, чтобы её заметили. Она шла вниз по лесенке и все на нее глазели. На улице воцарилась полная тишина.

— Так? — спросила она с последней ступеньки, и в голосе была паника. — Кит, так можно?

Сердце у меня остановилось.

— Нужно!

— Точно все хорошо?

— Да!

— На Первое причастие нужен подарок.

— Он у меня в машине. Старая Библия.

— Отличный подарок. А к кому мы едем?

— Пусть сюрприз будет.

* * *

Снова Белт-паркуэй вдоль залива, мимо Кони-Айленда, потом Саузерн-стейт-паркуэй на восток…, мимо одинаковых домиков с одинаковыми лужайками, которые тут строили вдоль дороги после войны десятками тысяч для вернувшихся солдат. Потом свернули на юг, и пошли болота. Рядом щебетала Мэрилин, рассказывала про съемки. Луп-паркуэй тянулась по насыпи через топкие луга, протоки и бухточки. Пахло илом, солью и гниющей травой, над водой ходили цапли. Хэнк опустил окно, и в салон ворвался океан, хотя его ещё не было видно.