Книга Ловелас. Том 9, страница 77 – Илья Взоров

— Развернуться? — спросил Хэнк.

— Поздно. Нас уже сняли. Если развернёмся, сфотографируют ещё раз, и будет видно, что я испугался.

Хэнк бибикнул, к нам подошел толстый вальяжный итальянец с набриолиненными волосами. Я опустил окно, охранник сначала узнал Монро, потом меня. Открыл рот, закрыл. И, даже ничего не спрашивая, махнул рукой. Створки ворот поползли в стороны.

Олсен заехал на территорию, по дорожке, обсаженной кипарисами, дорулил до дома. И он оказался меньше, чем я ожидал.

Я, видимо, всё-таки ждал локацию а-ля «Крестный отец» с дворцом, колоннами. Но нет. Двухэтажный, под красной черепицей, с аркой над крыльцом и подстриженной живой изгородью. Солидный, крепкий и без единой лишней детали. В Беверли-Хиллз такой купил бы дантист. У меня в Холмби-Хиллз гараж больше.

Зато праздник был в три участка. Изгородь с соседним домом слева кто-то аккуратно разобрал на два пролёта, а у соседа справа калитка стояла настежь, и через неё сновали женщины с подносами. Во всех трёх дворах горел свет, и было понятно, что соседи здесь тоже не совсем соседи. Пьюзо и тут ничего не выдумал.

Над задним двором натянули белый шатёр. Из-под него доносились аккордеон и мандолина. Пожилой мужчина в жилетке пел «Вернись в Сорренто», фальшивил, никто не обращал внимания.

Пахло жареным мясом, чесноком, морем и сигарами. Столы ломились. Подносы с лазаньей длиной в мою руку. Целый ягнёнок на вертеле, жир капал на угли с треском. Пирамида из канноли в метр высотой, обсыпанная сахарной пудрой. Сфольятелле, похожие на ракушки. Миндальное печенье горами. Вино в оплетённых бутылях без этикеток. Домашнее? Потом увидел, как молодой парень в белой куртке открывает ящик «Дом Периньона» ломиком.

Женщины постарше были в чёрном, но чёрное это было из лучших магазинов на Пятой, а поверх него висело столько золота, что можно было бы покрыть купол небольшой церкви. Те, что помоложе, несмотря на май, были в норковых палантинах. Мужчины были в тёмных двубортных костюмах, волосы назад, на мизинцах перстни. Говорили негромко, смеялись громко. Руки целовали друг другу через одного.

И дети. Девочки в белых платьях и коротких белых фатах, похожие на крошечных невест. Мальчики в белых костюмчиках с шёлковыми бантами на рукаве. Их кормили, тискали, совали им в ладони купюры, щипали за щёки. Один мальчик, лет семи, тёмный, серьёзный, с причёсанной на пробор чёлкой, стоял у крыльца рядом с крупным лысым мужчиной и держал в руках белую атласную сумочку. Каждый подходящий опускал в неё конверт, целовал мальчика в макушку и шёл дальше. Сумочка была набита так, что не закрывалась.

А у крыльца, в стороне от музыки, стояла очередь. Человек десять, мужчины, в лучших своих пиджаках. Один держал шляпу двумя руками у живота. Время от времени дверь открывалась, кто-то выходил, кто-то входил. Похоже, люди с просьбами. В день, когда дон празднует, ему нельзя отказать. Пьюзо и тут не соврал.

Хэнк обошёл машину и открыл заднюю дверь. Я вылез первым и подал руку.

Мэрилин вышла красиво. Сначала поставила на гравий здоровую ногу, потом, держась за мою ладонь, вторую. Выпрямилась. Поправила перчатку на запястье.

Аккордеон выдохнул и сбился. Мандолина сыграла ещё два такта одна, потом и мандолинист опустил медиатор. Мужчина в жилетке, певший про Сорренто, остановился на середине слова и так и стоял с открытым ртом.