Книга Ловелас. Том 9, страница 78 – Илья Взоров

Ближе всех к нам оказались две старухи в чёрном. Одна перекрестилась. Вторая сказала шёпотом:

— Мадонна…

И было непонятно, Богородицу она зовёт или называет то, что видит.

Парень с ломиком над ящиком «Дом Периньона» выпрямился. Дети, которые носились между столами в белом, встали на месте как вкопанные.

Двор смотрел на нас. Человек двести, и все в одну сторону.

Я почувствовал, как Мэрилин чуть сжала мои пальцы. Мелкая дрожь, на полсекунды.

И я увидел, как она переключилась. Будто где-то внутри неё щёлкнули рубильником, как у нас в фотостудии «Ловеласа», когда меняют свет на съёмке. Плечи чуть опустились. Подбородок ушёл вниз, взгляд тоже. Улыбка, которую знает вся Америка, — та, что с приоткрытыми губами и полузакрытыми веками, — исчезла, и появилась другая, маленькая, смущённая, как у девушки, которую впервые привели знакомиться с семьёй жениха. Она мне рассказывала в гримёрке про ужин у Ди Маджо. Значит, роль у неё была отрепетирована.

— Подарок, — шепнула она, не поворачивая головы.

Я достал из кармана конверт с двадцатью сотенными и вложил ей в руку. Она поняла сразу.

Мальчик с атласной сумочкой всё ещё стоял у крыльца рядом с крупным мужчиной. Мэрилин под руку со мной пошла к нему через двор. Сзади топал Хэнк с Библией.

Перед мальчиком Монро опустилась, придерживая подол, взяла его лицо в ладони в белых перчатках.

— Ты сегодня самый красивый мужчина в этом доме, — сказала она. — Поздравляю!

И поцеловала его в лоб. Положила конверт в сумочку, поверх двух десятков других, и закрыла её, придавив ладонью, потому что та не закрывалась.

Мальчик стал пунцовым до ушей. Крупный мужчина рядом с ним, видимо, отец, снял шляпу и держал её у груди, как в церкви.

Из-за дома кто-то засмеялся. Двор выдохнул разом. Заговорили все одновременно, в полный голос, по-итальянски и по-английски, и мандолинист, сообразив раньше всех, заиграл. Не Сорренто. «Аве Мария».

Тут дверь дома открылась, и очередь у крыльца расступилась без команды.

На крыльцо вышел маленький человек.

Совсем низкий: Мэрилин, когда поднялась с колена, оказалась выше его на полголовы. Лет пятьдесят пять. Серебряные волосы, гладко зачёсанные назад, ни одного выбившегося. Серый костюм такого покроя, какой на Сэвил-Роу шьют месяц, с тремя примерками. Белая рубашка, тёмно-синий галстук, в галстуке маленькая жемчужина. Лицо узкое, сухое, внимательное. Он мог быть кем угодно: директором банка, судьёй, хирургом. Только глаза были не банковские. Быстрые, светлые, они обежали двор один раз и сразу знали, кто где стоит. Всех вычислил, всех взвесил.

Старуха, которая шептала «Мадонна», сказала:

— Дон Тано…

И поцеловала ему руку. Правую.

Я посмотрел на эту руку. Безымянный, средний, мизинец. Там, где должны были быть большой и указательный, шёл гладкий, давно заживший край. Старуха поцеловала её так, будто пальцев там было пять и все в перстнях.

Дон спустился на две ступени, не дальше. Он посмотрел на Мэрилин, потом на меня.

— Синьорина Монро. Какая честь! Кристофер… Спасибо, что приехал. Да еще привез нам такой подарок!

Голос негромкий, нью-йоркский, с той оттяжкой, которая остаётся у людей, выросших в Восточном Гарлеме среди сицилийских тёток.

— В этом доме бывали сенаторы. Бывал мэр. Бывал кардинал, однажды. Но не было ни одного человека, ради которого замолчал бы мой оркестр.