Книга Лучше не знать, страница 98 – Виктория Шмелева

У Федора зачесалось в животе, как всегда в предвкушении нового. Конечно, одолевали сомнения, но перспектива заманчивая. Пусть он давно забросил свою детскую коллекцию, но вдруг появится шанс начать новую? Вряд ли в усадьбе найдется что-то по-настоящему ценное, но Федора – просто из охотничьего азарта – устроила бы любая мелочь.

Скорее всего, товарищ полковник просто использует усадьбу с мифическими ценностями как замануху для Копейкина. На самом деле никто не хочет ехать в экспедицию, а есть приказ из деканата. Виктора все знают как расторопного малого, и девушки от него в восторге. А тот в восторге от полковника Нечипоренко и готов выполнить любую его просьбу.

Копейкина разочаровывать не хотелось, да и девушкам почему бы не помочь, тем более представляется случай в буквальном смысле тряхнуть стариной. Планов на лето у Федора все равно никаких, и ученики будут на каникулах. В экспедициях он ни разу не был, тем более в фольклорных. А в усадьбах восемнадцатого века – и подавно.

— Ладно, я согласен, – Федор протянул Виктору пятерню. – Поехали!

— Наш человек! – просиял Копейкин. – Знал, что не подведешь. Стало быть, договорились. Подробности – в конце месяца. А пока что про все это молчок, лады?

* * *

В конце мая стало известно, что экспедиция отправится по деревням в июле, как только закончится сессия. С филфака набралось, вместе с преподами, человек пятнадцать – судя по виду, самых ботанов. В основном студенты второго и третьего курсов, и среди них даже значились две мужские фамилии.

— Эка! – удивленно хмыкнул Копейкин, изучая список. – С нами выходит прям экипаж – четыре танкиста. Собаки только не хватает для полного набора.

— Собака будет от принимающей стороны, – зевнул Федор.

Он как раз готовился к последнему экзамену, и силы были на исходе. Предстоял еще разговор с Милой. Федор трижды ездил к ней в коттеджный поселок, благо ее отец часто мотался по командировкам. Было странно каждый раз заставать ее одну в огромном особняке. В просторных комнатах с высокими потолками Мила казалась брошенной всеми куклой.

Созванивались они почти каждый день, часто виделись в институте, и при встрече Мила всегда нежничала, говорила, что скучает, ластилась, будто кошка. Наедине она обрушивала на Федора столько ласковых слов, что ему поневоле становилось неловко. Дома с матерью у них такое не было принято, и он порой чувствовал себя натуральной дубиной. Иногда он даже завидовал Миле: она свободно выражала свои чувства, во время близости не сдерживалась, и Федор все чаще думал, что он и вполовину не испытывает тех ощущений, что она.

Язык-то у Федора был подвешен, и это отмечали все. Но когда дело касалось «любовной лирики», как он это про себя называл, на него нападал настоящий ступор, а в постели тем более все вылетало из головы. Конечно, он много раз говорил Миле комплименты: она в самом деле очень красивая девушка. Но вот с признаниями было туго.

Рядом с ней Федору было хорошо, иногда даже очень, но без нее он, занимаясь повседневными делами, не тосковал, и даже близость не делала тягу к Миле сильнее, и Федор не испытывал никаких неудобств, если они какое-то время не виделись. Перед очередной отключкой он и вовсе бродил как в тумане, и приходилось напоминать себе, что надо позвонить Миле, чтобы она не обижалась.