Онлайн книга «Лучше не верить»
|
Глафира вскочила и закружилась по комнате, держа перед собой письмо и вальсируя с ним, точно с кавалером. Неужели это происходит наяву? Невероятно! Гордей написал стихотворение в ее честь! Разве можно мечтать о большем счастии? Глафире захотелось немедленно рассказать обо всем батюшке, но нет: это всего лишь глупая кичливость, которая может все испортить. Пока молодой граф не помирится с Андреем Михайловичем, все должно остаться в секрете. Гордей не для того прислал ей свое творение, чтобы она хвасталась направо и налево. Гордыня и тщеславие не к лицу воспитанной барышне. Но Глафиру так и распирало от чувств, и за ужином, когда папенька уже вернулся из усадьбы, ей стоило огромного труда вести себя как ни в чем не бывало. Слава богу, Андрей Михайлович, утомленный предпраздничными хлопотами, за столом клевал носом и Глафириной ажитации не заметил. * * * До именин Касьяна Петровича Глафира и Гордей виделись еще дважды, не могли наговориться, и с каждым разом расставаться становилось все труднее. Гордей почти перестал робеть и, хотя все еще не решался читать свои стихи вслух, теперь частенько присылал их вместе с письмами. Они восхищали Глафиру, но самым любимым все же было первое, в котором Гордей сравнивал ее с цветком. Кто-то скажет, что сие неоригинально, но Глафире такое уподобление весьма льстило, и образ графа не оставлял ее мыслей. Меж тем Гордей не раз намекал, что Глафиру ждет сюрприз в день праздника, и она, предвкушая что-то неизвестное и приятное, улетала мечтами далеко-далеко. Сколько ни упрашивала она графа приоткрыть завесу тайны, тот с лукавым видом отнекивался, оставляя ее теряться в догадках. И вот наступил день именин Касьяна Петровича. Званы Глафира с батюшкой были к трем, но Андрей Михайлович спозаранку отбыл в имение Беляновых: требовалось завершить последние приготовления к торжеству. Глафира, вздыхая, отворила дверцы платяного шкафа, еще матушкиного, изрядно побитого переездом. Все три летних платья висели унылыми привидениями. Ни одно нельзя было назвать подходящим. В конце концов она принялась гладить белое с рюшами – самое приличное. Однако нос тяжелого утюга, зацепившись за оборку, обнаружил, что ленты по подолу совсем истрепались и платью требуется срочный ремонт. Глафира кинулась к шкатулке с рукоделием, где хранились обрывки лент, нитки, иголки и остатки кружева. Последнего оказалось ничтожно мало, и на подол не хватило бы точно. Что же делать? Отпороть несносные лохмотья вовсе? Сказано – сделано. Размышляя, чем же заменить предательские оборки, Глафира аккуратно срезала размахрившийся атлас, порылась в шкатулке и достала чудом сохранившийся рулончик лент оттенка gris de perle[12] – матушкиного любимого. Белое платье с серой каймой – не так уж и нарядно, больше подошел бы лавандовый, палевый или на худой конец прюнелевый[13], но, как говорится, c’est la vie[14]. С замиранием сердца Глафира тщательно проинспектировала отделку ворота, лифа и рукавов: она тоже дышала на ладан. Значит, и ее долой! Отпарывая оборки, она чуть не плакала: вот раззява! Еще немного, и явилась бы на праздник нищенкой! Стыда потом не оберешься! А что Гордей подумает? Господи… Постойте-ка! Отпороть-то отпорола, но хватит ли теперь ленты? Прикинув так и эдак, Глафира издала возглас облегчения и вытерла подступившие слезы. Моток был длинен – видимо, матушка покупала с запасом. Отпоров все истлевшее, Глафира взглянула на часы: оставалось надеяться, что она успеет закончить работу до начала праздника. А ведь еще надобны прическа и прочий антураж! Вознеся благодарность покойной матушке за уроки шитья и чувствуя себя совершеннейшей Золушкой, Глафира спешно принялась приметывать ленту к платью. Поначалу та не слушалась, крутилась восьмеркой и все норовила выскользнуть из рук. Но потом дело пошло. К полудню все было готово. Глафира придирчиво оглядела работу и вздохнула. Не в Париже шито, но выбор невелик. Она отгладила платье, определила его на вешалку и, вытерев пот со лба, занялась прической. |