Онлайн книга «Метафора»
|
— К вам гостья, — бесстрастно сообщил Роберт Бран. Он опустил меч. Генрих Генрих перестал целиться, но держал оружие наизготовку. Люция пожала плечами, убрала пистолет, подмигнула Промыслову и улыбнулась. Облецкий скосил глаза: это была Аксинья, та самая служанка графини Верлинской, что видела реющих над Васильевским островом «окаянных». После того случая она стала заикаться, особенно когда волновалась, и сейчас едва выговаривала: — П-п-п-пал Андреич! Г-г-г-графиня! Все вокруг задвигались и заговорили. Кто-то подвинул стул, усадил Аксинью и дал в руки кружку. Она глотнула, поперхнулась, откашлялась и выпалила: — Пал Андреич! С графиней беда! — Что с ней?! — Она т-т-т-т-т… Она танцует! ГЛАВА 3, в которой мы кое-что узнаем про танцы, а капитан Облецкий склоняется к компромиссу Графиня Верлинская жила уединенно, в огромном пустом недостроенном доме, который был бы похож на дворец, если бы не разруха, заколоченные окна в цоколе и бельэтаже, ветшающие от сырости коридоры и темные комнаты, где графиня, подобно призраку, закутанному в похожие на саван шали, скрывала от мира остатки грозной былой красоты. Муж ее давно умер; из прислуги в доме жили только кучер, кухарка и девица Аксинья, незаконнорожденная дочь старшего сына Верлинской, прижитая им от связи с прачкой. Сам сын вместе с двумя братьями, сестрой и всей челядью уехал в Москву, оставив в холодном городе заупрямившуюся старуху, сказавшую, что ей все равно, где дожидаться смерти, а если так, то здесь оно как-то даже сподручнее. Дом стоял на Третьей линии и, кроме осенних дождей, туманов и морского ветра, был окутан тяжелым дыханием сырости и гниющей воды от каналов на Кадетской и Пятой линии. Остров приходил в запустение быстрее других частей города, особенно после того, как в сентябре разобрали Исаакиевский наплавной мост, единственную постоянную переправу, и за необходимым приходилось добираться на лодках, чему далеко не всегда благоприятствовала погода. Ненастной была она и сейчас: лодка медленно двигалась сквозь отвесный ливень и непроницаемую темноту, скрипели уключины и болтавшийся на мачте фонарь, за бортом вспучивалась Нева, и казалось, что они потерялись в пространстве и вместо острова перед ними вдруг разверзнется край земли, за которым в бездну обрушиваются черные воды. Особняк старой графини встретил недобрым безмолвием. В темноте пахло свечным воском и тленом. — Где прислуга? — тихо спросил капитан. — Селиван, к-к-к-кучер, за лекарем п-п-п-побежал, — проговорила Аксинья. — А Клавдия, к-к-кухарка — за б-б-батюшкой. — Это хорошо, что за батюшкой, это хорошо, — пробормотал Облецкий, всматриваясь во тьму. — А ты зачем за нами прибежала? — Так у н-н-нас на острове нет никого, ни к-к-караульных, ни м-м-милицейских. А про вас всем и-и-известно, что вы и в-в-ведьму одолели, и ок-к-каянных. Капитан усмехнулся. Промыслов вытащил из-за пояса пистолет. — Не нужно, Шура, убери, тут другое. Давай, Аксинья, веди к хозяйке. Сумрак в просторном холле рассеивали свечи в подсвечниках и канделябрах да дымное пламя камина. Аксинья взяла с каминной полки подсвечник на пять свечей, поручик прихватил еще один, и они стали подниматься по широкой лестнице на верхний этаж. Сквозняки шелестели обрывками истлевших обоев. Впереди в темноту коридора через распахнутые настежь двери вытекал яркий, тревожный свет из покоев старой графини. Они подошли ближе и заглянули внутрь: посередине большой спальни стояла огромная резная кровать с пожелтевшим балдахином; подушки, одеяла и простыни были смяты и скомканы в беспорядке. Опрокинутый мягкий табурет валялся на потертом ковре рядом с покрытым патиной высоким зеркалом, и от порога до самой кровати пол был устлан рассыпавшимися игральными картами. |