Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 43 – Есения Серафим

В покои скользнул невысокий лакей князя Меншикова — торопливо, едва не запутавшись в полах расшитого ливрейного кафтана. Он испуганно согнулся в глубоком поклоне перед цесаревной, но его взгляд был прикован исключительно к Марии Кантемир.

— Княжна Мария Дмитриевна, — пролепетал он, и молодой голос сорвался от волнения. — Александр Данилович Меншиков приказал… Вас немедленно требуют в кабинет великого князя Петра Алексеевича. Велено явиться без промедления.

Паж согнулся в глубоком поклоне перед Елизаветой повторно.

Рита почувствовала, как внутри щёлкает холодный расчёт, времени на передышку не оставалось. Она повернула голову к Наталье и склонилась в реверансе, выдерживая ту самую дворянскую дистанцию, что отсекала любые салонные шпильки.

— Прости, великая княжна. Долг велит мне покинуть твои покои, — произнесла она негромко. — Учёные свитки латыни разберём в следующий час.

Елизавета Петровна лишь презрительно фыркнула ей вслед, но Рита уже не смотрела на неё. Она развернулась и вышла в коридор размеренным шагом, будто не уходила, а отступала на новую позицию.

Кабинет Петра оказался тесным от громоздких ореховых шкафов. Ряды латинских фолиантов высились на полках, как крепостные стены. Воздух был густ от запахов: железистый привкус чернил, свежая олифа, жирный воск сальных свечей, чьё пламя вздрагивало от сквозняка.

Одиннадцатилетний Пётр стоял у длинного стола хмуря лоб. Перед ним на столешнице высилась крепость из тяжёлых книг, вокруг которой он расставлял оловянных солдатиков. В его движениях была упрямая сосредоточенность — будто эта маленькая армия могла удержать весь мир.

В комнате висела напряжённая тишина, подчёркнутая расстановкой мужчин. У окна застыл барон Остерман в скромном тёмно‑сером кафтане, все пуговицы застёгнуты будто броня. Его аскетичное лицо казалось маской, но светлые глаза ловили каждое движение Риты с цепким, расчётливым вниманием.

У плеча царевича лениво опирался на трость граф Лёвенвольде. Тёмные волосы гладко зачёсаны, в прищуре холодный, насмешливый блеск. От него веяло таким ледяным цинизмом, что у Риты к щекам мгновенно прилил жар, а сердце дико заколотилось у самого горла.

Лёвенвольде первым нарушил тишину. Он лениво перехватил трость и, повернувшись к Остерману, бросил фразу, сочащуюся сарказмом.

— Вот, барон Андрей Иванович, извольте созерцать, — протянул он с тягучим петербургским прононсом, и в его светлых глазах мелькнула хищная искра. — Княжна Мария Дмитриевна пожаловала к нам со своего недавнего смертного одра. Меншиков твердит о её государственном уме, а мне всё другое мнится. Двор до сих пор помнит иной талант княжны Кантемир — её гибкость в восточных танцах на ассамблеях. Посмотрим, как этот ум уживётся со свитками латыни у нашего цесаревича.

Остерман сурово нахмурился, плотно сжав тонкие губы. Даже без слов было ясно, что ему противна эта пошлость. Пётр от неожиданности резко бросил оловянного всадника на стол. Мальчик вскинул на Риту недоверчивый взгляд, в котором читалась обида и раздражение.

— Зачем князь Меншиков опять приставил ко мне учительницу? — выпалил он, глядя не на Риту, а на Остермана, будто ища у него защиты. — Не хочу я учить латынь! Пускай идёт обратно к своим книгам. Князь Иван сказывал, что от женских нотаций пользы мало, один лишь капризный шум!