Книга Катакомбы Парижа, страница 96 – Джереми Бейтс

— И? — спросила Даниэль.

— Что «и»?

— Что было потом?

— Была жизнь, — только и пожал Золан плечами.

Золану понадобилось несколько дней, чтобы самостоятельно отыскать выход из катакомб, но в конце концов ему попался дренажный трубопровод, выведший его к слепящему дневному свету. Он навсегда запомнил свои первые шаги к этому свету и ошеломление от доселе незнакомых ощущений — ветерка на лице, жара полуденного летнего солнца на бледной коже, аромата травы и полевых цветов, стрекота сверчков. Он таращился на небо, солнце и лениво плывущие облака, должно быть, целый час, прежде чем смог двинуться дальше.

А дальше был тот самый Париж! Золан видел картинки в еженедельных журнальчиках, но сравнения с реальностью они не выдерживали совершенно. Прохожие, рестораны, церкви, поток машин, да одна только громада города и его скорость!

Беспокоиться о своем немецком происхождении ему и вовсе не пришлось. Никто просто-напросто не хотел связываться с босоногим диковатым бродяжкой, бесцельно и потерянно шатающимся по улицам.

Первую неделю он кое-как перебивался, выуживая из мусорных баков объедки и ночуя в парках. Но одним ранним утром, при попытке украсть свежеиспеченный багет, его сцапал лавочник. На все вопросы Золан упорно отмалчивался, и в итоге оскорбленный торговец вызвал полицию. Перед властями парнишка рта тоже не раскрыл, и ввиду отсутствия у него каких-либо документов его отправили в католический сиротский приют, содержавшийся женской конгрегацией «Серые сестры».

Своего возраста Золан не знал — отец никогда не отмечал дни рождения детей, — однако, исходя из соображения, что родился он где-то в конце войны, оценивал таковой лет в двенадцать-тринадцать. Другие мальчики в приюте вечно жаловались на скудную еду или отсутствие горячей воды, Золан же, напротив, наслаждался свалившейся на него роскошью. Теперь у него имелась собственная мягкая кровать (где он ныкал найденные на помойке съестные припасы), пожертвованная одежда (и неважно, что она не подходила по размеру), а еще небольшой деревянный горшок, чтобы «делать свои дела» (что было несравнимо легче, нежели копать ямку в земле). Все считали его глухонемым и не трогали — и его это совершенно устраивало. Втихаря он выучил французский и английский, жадно поглощал книги, какие только удавалось раздобыть, а еще подружился с собакой, то и дело наведывавшейся в приют. В общем, Золан зажил счастливо.

Когда ему предположительно исполнилось шестнадцать, его сочли взрослым и вывели в люди. Это произошло в 1960 году. Золан начал работать чистильщиком обуви, крепко подсел на спиртное, и так получилось, что убил человека. Вообще-то, это был несчастный случай. Золану всего лишь понадобился бумажник прохожего, однако этот упертый баран отказался им поделиться. После этого случая Золану пришлось смыться из Парижа и начать путешествовать по Франции — автостопом, зайцем на поездах, порой просто пешком. Иногда он задерживался в благотворительных ночлежках, а то и в психиатрических диспансерах и вытрезвителях. Перебивался случайными заработками каменщика или слесаря. Все заработанные деньги он спускал на выпивку или транквилизаторы.

Пять лет спустя прошлое нагнало Золана. Он снова обосновался в Париже, и как-то после ночной драки в баре его арестовали и предъявили обвинение в преступном нападении. Пока он в ожидании слушания дела находился под стражей, одному инспектору — причем находившемуся не при исполнении обязанностей — пришло в голову, будто задержанный дебошир отвечает описанию подозреваемого, в 1961 году зарезавшего насмерть некоего подающего надежды политика. И действительно, отпечатки Золана совпали с обнаруженными на месте преступления. Его признали виновным в убийстве при отягчающих обстоятельствах и приговорили к восемнадцати годам тюремного заключения. Через десять лет он был условно-досрочно освобожден. Не пробыв на свободе и двух месяцев, Золан убил проститутку. Сам-то он совершенно не помнил, что совершал столь ужасное злодеяние, да вот обслуга дерьмового мотельчика обнаружила его в отключке на кровати с мертвой шлюхой. На этот раз ему влепили пожизненное. Через двадцать один год он вновь оказался на свободе. Шел 1997 год, и ему стукнуло пятьдесят три.