Книга Катакомбы Парижа, страница 94 – Джереми Бейтс

— Даниэль, — прошептала она. — Меня зовут Даниэль. — Собственный слабый и такой подобострастный голосок привел девушку в отчаяние. Она затряслась всем телом, готовая разрыдаться.

— Все в порядке, — поспешил успокоить ее старик. — Теперь тебе ничего не угрожает. Твоим друзьям тоже…

— Паскаль погиб! — взвизгнула Даниэль и закрыла лицо руками. Зажмурилась и наконец-то дала выход истошным рыданиям.

Постепенно, однако, тяжесть в груди спала, и девушка задышала ровно. Она вытерла слезы и увидела, что Золан успел закурить сигарету. Дым заструился вокруг его головы синеватой аурой. Старик рассматривал ее взглядом, пришедшимся ей совершенно не по нраву.

— Ты немец? — спросила Даниэль.

— Я гражданин Франции, — последовал ответ.

— Но ты говорил по-немецки с этими…

— Мои родители были немцами, — кивнул Золан. — Они и научили меня немецкому языку. Только его мои братья и сестры и понимают.

Девушке понадобилась пара секунд, чтобы переварить смысл его слов.

— Так эти твари — твои родные братья и сестры?

— Некоторые, да. Другие — племянники и племянницы. Третьи — внучатые племянники и племянницы.

Даниэль затрясла головой. Ей показалось, она вот-вот снова расплачется. Однако вместо этого выпалила:

— И что же с ними случилось? Их губы и носы… Это ты сделал?

— Нет, конечно.

— Тогда кто?

— Мой отец, — ответил Золан и поерзал на столе, как будто устраиваясь поудобнее.

— Твой отец?

Старик кивнул.

— Во время Второй мировой войны он в звании штурмбаннфюрера СС служил старшим офицером разведки, и не без его помощи этот псих Алоиз Бруннер^[82] отправил в газовые камеры почти сто сорок тысяч евреев. Еще он был причастен к казни тридцати английских коммандос, захваченных в плен при проведении операции… «Булбаскет», если не ошибаюсь. — Старик стряхнул пепел в серебряную пепельницу на столе. — Нет нужды говорить, что после освобождения союзниками Парижа ему было лучше не попадаться. Но вместо того, чтобы попытаться сбежать из города, как поступили многие эсэсовцы, он с горсткой других ушел в подполье — в буквальном смысле. Взяв свои семьи и припасы, какие только могли унести, они скрылись в катакомбах. Каждые несколько ночей мужчины выходили наружу и воровали где придется провиант и прочее. В те дни существовали сотни различных подземных входов и выходов, так что они запросто могли возникнуть в любой части города и испариться прежде, чем кто-либо вообще заметит их присутствие.

Золан сделал последнюю затяжку, затушил окурок в пепельнице и продолжил:

— Первоначально они планировали прятаться лишь несколько месяцев. К тому времени, надеялись они, союзники уберутся из Франции, люди начнут восстанавливать свою жизнь и город, и о немцах в бегах все позабудут. Конечно же, они просчитались, и ко времени, когда завершился Нюрнбергский процесс, они провели в подземелье почти два года. Все, кроме моего папаши, хотели попытаться сбежать в Сирию или Южную Америку. И когда он понял, что ему не удастся убедить их остаться, он перерезал всем им во время сна глотки. Моей матери тоже. Пощадил только детей, которых с тех пор и растил вместе со мной. То была лишь мера предосторожности. Он всерьез опасался, что его товарищей поймают и они выдадут месторасположение убежища.

Даниэль выслушивала историю с жадным вниманием, испытывая при этом и облегчение. Раз уж Золан делится с ней подобной информацией, думала она, то навряд ли собирается ее убивать. Какой смысл просвещать перед казнью?