Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 4 – Андрей Любимов

Они свернули с набережной на улицу поуже. Здесь ветер стих, но стало темнее. Снег ложился на мостовую неровным серым слоем, фонари зажигались один за другим — не ярко, а тускло, словно каждый огонёк с трудом пробивался сквозь морозный туман. Над одной из дверей качалась вывеска. Елизавета, ещё издали увидев витиеватые буквы, почувствовала, как сердце ударило сильнее.

«Аптека Лизы Воронцовой» там не значилось. Надпись была старше, строже:

«Провизоръ П. С. Воронцовъ. Аптека и складъ аптекарскихъ товаровъ».

Стекло витрины запотело изнутри. За ним различались тёмные ряды банок, стеклянные колпаки, белёсые коробки. Ничто в мире не могло бы показаться Елизавете одновременно более чужим и более родным.

— Вот и пришли, — сказал Яков Матвеевич. — У вас ключ есть?

Ключ.

Она застыла. Разумеется, ключ должен был быть у Лизы. У Лизы, которую вытащили из Мойки. У Лизы, которая, быть может, сама и шла топиться. Или которую столкнули. Или которая знала, от чего бежит, но не успела.

Елизавета медленно опустила руку в карман платья. Пальцы нащупали мокрую ткань, что-то твёрдое, круглое — монету? — и длинный металлический предмет. Ключ был там.

— Есть, — ответила она почти шёпотом.

Она открывала дверь с тем странным, мучительным чувством, с каким, должно быть, входит в свой дом самозванец, которому выдали чужую судьбу вместе со связкой ключей. Замок поддался не сразу. Потом внутри щёлкнуло, дверь отворилась, и в лицо пахнуло знакомым до дрожи воздухом: спиртовые пары, сушёные травы, пыль, масло, горьковатый дух корней и настоек.

Этот запах пробил её насквозь.

На несколько секунд страх отступил. Аптечный мир был ей понятен — не этот конкретный, старый, почти музейный, а сама его суть: порядок, в котором каждое вещество должно лежать на своём месте; точность, где лишняя капля может стоить здоровья; тишина, наполненная не пустотой, а работой. Здесь, среди стекла и бумаги, ей стало чуть легче дышать.

Яков Матвеевич внёс за ней лампу и огляделся.

Аптека оказалась небольшой, но добротной. За высокой дубовой стойкой тянулись шкафы до потолка; на полках стояли банки с латинскими надписями, коробки, флаконы, цилиндры. Медные весы поблёскивали в полумраке. На одной из стен висели часы с резным футляром. В глубине помещения вёл занавешенный проход в жилую часть или в лабораторию — Елизавета пока не понимала.

— Тепло тут быстро не станет, — заметил Лунёв. — Печь, видать, с утра не топили. Я бы за дворником послал, да поздно уже… вам бы переодеться, барышня.

Переодеться. Да. Она вдруг остро ощутила, как мокрая ткань облепляет тело, как стынет кожа, как каждое движение даётся усилием.

— Благодарю, Яков Матвеевич, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Дальше я сама.

Он не спешил уходить.

— Одну вас нынче оставлять нехорошо.

— Я справлюсь.

— Может, за соседкой сбегать? За Агафьей Петровной? Она женщина надёжная.

Соседки, знакомые, люди, которые знают Лизу Воронцову гораздо лучше, чем она сама. Нет. Не сейчас.

— Не нужно, — мягче повторила Елизавета. — Мне просто надо согреться и лечь.

Яков Матвеевич подумал, потом вздохнул:

— Гляжу, норов ваш на месте. Ладно. Но утром пошлю мальчишку узнать, как вы.

Он поставил лампу на стойку и, уже у двери, обернулся:

— И вы, Лизавета Павловна… что бы там ни было… в воду больше не ходите. Никакое горе того не стоит.