Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 1 – Андрей Любимов

Смерть пахла речной водой, железом и чем-то сладким, почти аптечным.

Именно этот сладковатый, тревожный запах Елизавета почувствовала раньше, чем открыла глаза. Он стоял в носу тонкой, липкой нитью, смешиваясь с холодом, который вгрызался в кожу так, будто её раздели догола и бросили на лёд. Она хотела вдохнуть глубже — и захлебнулась кашлем. В горле жгло. Лёгкие скрутило. Где-то рядом закричала женщина, зашумели шаги, кто-то грубо перевернул её на бок, и из неё хлынула вода.

— Жива! Господи, да жива же! — выдохнул мужской голос над самым ухом.

Елизавета зажмурилась. Мир качнулся и поплыл; темнота под веками оказалась милосерднее того, что ждало снаружи. Последнее, что она помнила наверняка, — белый свет круглосуточной аптеки, пластиковый стаканчик с давно остывшим кофе и собственную ладонь, тянущуюся к верхней полке за упаковкой жаропонижающего. За окном шёл мокрый снег, в телефоне мигало сообщение от поставщика, а в голове стучала тупая усталость пятнадцатого часа смены. Она успела подумать, что надо хотя бы на минуту присесть, — а потом память обрывалась.

Сейчас под щекой была не плитка пола, а грубая мокрая ткань. Не мерцание витрины — а рассеянный, серый, зимний свет. Не ровный гул холодильников — а человеческий говор, хриплый, живой, тревожный.

Елизавета открыла глаза.

Над ней висело чужое небо — низкое, белёсое, с жирными хлопьями снега. За ним качались чёрные, как мокрые перья, ветви. Чуть дальше проступали фасады домов — высокие, строгие, с лепниной, потемневшей от сырости. Ни одного фонаря с электрическим светом, ни одной машины. Только сани у обочины, пар из конских ноздрей, толпа в тяжёлых пальто и полушубках, и канал рядом — тёмная вода, похожая на открытый зрачок.

Она смотрела на это несколько долгих секунд, не позволяя себе даже мысли. Потому что мысль была одна, и она была слишком большой.

Этого не может быть.

— Сударыня… вы меня слышите? — спросил другой голос, низкий, с лёгкой хрипотцой.

Перед ней опустился на корточки мужчина лет пятидесяти — седоватые виски, тёмная борода с инеем, дорогой, но промокший кафтан под меховым воротником. Лицо было не без доброты, но настороженное; так смотрят на человека, который только что вернулся с того света и может в любую минуту передумать.

Елизавета хотела ответить привычным: «Да, всё нормально», — и осеклась. Нормально не было ничего.

— Слышите? — повторил он.

Она попробовала сесть. Её тут же накрыла такая дрожь, что зубы застучали. Мужчина поддержал её под локоть. Рукав у него был влажный, а ладонь — тяжёлая и тёплая.

— Осторожнее, барышня. Вы из самой воды. Не рвитесь.

Барышня.

Слово ударило по сознанию больнее холода. Елизавета машинально посмотрела на свои руки — и на секунду забыла дышать.

Кисти были узкими, незнакомыми. Пальцы длиннее её собственных, кожа светлее, ногти коротко острижены. На безымянном пальце темнело крохотное родимое пятно, которого у неё никогда не было. Рукава платья — серо-голубые, намокшие, с обтрепавшимся кружевом — липли к запястьям. Поверх был накинут чей-то тяжёлый мужской тулуп.

Нет. Нет, этого не может быть.

Она поднесла руку к лицу, словно касание могло вернуть порядок вещей, — и ощутила чужие скулы, чужую форму подбородка. Волосы выбились из причёски и прилипли к вискам мокрыми прядями. Они были гораздо длиннее её обычного каре.