Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 37 – Андрей Любимов

— Параска, — сказала она очень спокойно. — Ты это видела?

Параска подошла, ахнула и даже перекрестилась.

— Это ж господское… И не бедное.

Елизавета сжала кольцо в ладони. Металл оказался тёплым, будто его сняли только что.

И в эту же секунду колокольчик на двери снова дрогнул — кто-то резко толкнул створку с улицы.

Дверь распахнулась так резко, что колокольчик ударился о стекло и жалобно звякнул второй раз.

На пороге стоял Дмитрий Сергеевич Оболенский — без экипажа, без обычной светской небрежности, с красным от мороза лицом и тем выражением, которое бывает у человека, уже успевшего что-то услышать и приехавшего не выяснять, а сверять.

Елизавета не убрала руку с кольцом. Только сжала пальцы крепче.

— Как любезно, — сказал он, переводя взгляд с неё на Параску и обратно. — Я думал, застану здесь тишину, а у вас, смотрю, почти оживлённая торговля.

— Вы пришли за микстурой или за грубостью? — спросила Елизавета.

Дмитрий шагнул внутрь, стряхивая снег с плеч. Взгляд его сразу скользнул по прилавку, по её лицу, по рукам. Он искал что-то. Или убеждался в чём-то.

— За своим кольцом, — сказал он.

Параска тихо ахнула за её спиной.

Вот так. Ни удивления, ни вопроса, ни осторожного: «Не находили ли вы…». Сразу — за своим. Значит, либо он действительно знал вещь и потерю, либо приехал слишком хорошо подготовленным.

Елизавета медленно раскрыла ладонь.

Золотая печатка лежала на коже тяжёлым тёплым кругом. Дмитрий побледнел едва заметно, но не от того потрясения, которое испытывает человек, увидевший давно пропавшую семейную вещь. Скорее — от досады, что улика уже не у него.

— Где вы это взяли? — спросил он.

— У меня забыли, — ответила Елизавета. — Буквально несколько минут назад.

— Кто?

— Вы, кажется, приехали не спрашивать.

Он смотрел на кольцо так, будто хотел выхватить его прямо через прилавок. Елизавета успела заметить ещё одну деталь: на его правой руке перчатки не было, а на безымянном пальце темнела более светлая полоска кожи — как раз там, где недавно носили перстень.

— Вы хотите сказать, что я был здесь? — спросил Дмитрий.

— Нет. Я хочу сказать, что человек, оставивший кольцо, хотел, чтобы я подумала о вас.

Он сделал резкий вдох. И это прозвучало почти как признание её правоты.

— Отдайте.

— Зачем?

— Потому что это фамильная вещь.

— Тем более. Значит, тем, кому она принадлежит, следует объяснить, как она оказалась у женщины в чёрной вуали.

Имя женщины под вуалью она произнесла намеренно. Дмитрий дрогнул почти незаметно — движение ресниц, напряжение в челюсти, короткая пауза. Но этого хватило.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказал он.

— А я начинаю понимать слишком многое.

Параска, которая в обычной жизни не упустила бы случая вставить слово, молчала. Наверное, впервые за всё время она настолько ясно почувствовала, что в аптеке теперь говорят не о господских слабостях, а о беде, от которой лучше держать язык за зубами.

Дмитрий протянул руку.

— Сударыня, не заставляйте меня повторять.

— А вы не заставляйте меня звать городового.

Он опустил руку. На лице его промелькнуло что-то очень молодое и очень неприятное — не злость даже, а растерянность избалованного человека, впервые столкнувшегося с тем, что к нему не применяются привычные рычаги.