Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 38 – Андрей Любимов

— Вы не понимаете, во что лезете, — сказал он тише.

— Это я слышу с первого дня. Обычно от тех, кто сам уже по уши внутри.

Он долго смотрел на неё, потом на кольцо, потом снова на неё.

— Скажите хотя бы одно, — произнёс он наконец. — Женщина, которая оставила эту вещь, была в чёрной вуали?

— Да.

— И говорила о тётке?

— Да.

— И ещё… — Он запнулся. — Она задавала вопросы, на которые не имела права знать ответ?

— Да.

На этот раз страх проступил в нём без всякой маскировки.

Елизавета увидела и это. Значит, дело было не в любовнице, не в неловкой связи, не в бытовом позоре. Женщина под вуалью пугала Дмитрия не как мужчинам неприятна женщина, знающая их слабости, а как людям неприятен свидетель, который держит в руках их прошлое.

— Кто она? — спросила Елизавета.

Он улыбнулся одними губами. Плохо.

— Если бы я знал, сидел бы сейчас не здесь.

Ложь. Но не полная. Возможно, он действительно не знал имени. Только роль.

— Кольцо останется у меня, — сказала она. — Пока.

— Вы совершаете ошибку.

— Возможно. Но я хотя бы выбираю её сама.

Дмитрий молча надел перчатку, развернулся и ушёл так резко, будто оставаться ещё на минуту означало бы сказать лишнее. Колокольчик снова дрогнул. В аптеку вошёл холод, а вслед за ним — тот вид тишины, который остаётся после опасного разговора.

Параска выдохнула только тогда, когда за дверью стихли шаги.

— Барышня… — начала она.

— Ни слова никому, — сказала Елизавета.

— Да я что ж, дура совсем? Только…

— Только что?

Параска поколебалась.

— По двору с утра шепчутся.

Вот оно. Началось.

Елизавета медленно убрала кольцо в карман платья.

— О чём?

— Да разное. Что вас в княжеский дом зовут не по делу, а по тайной надобности. Что покойная барыня перед смертью только вас и требовала. Что вы у неё какие-то особые капли водили. Что теперь полиция всё равно разберётся. А к обеду ещё добавили, что вас, мол, из реки не просто так вытаскивали.

Каждое слово было как мелкий камень в обуви. Само по себе терпимо. В сумме — способно искалечить походку.

— Кто добавил? — спросила Елизавета.

— Да разве разберёшь, кто первый сказал. Слух — он как мышь в крупе, не поймаешь, а всё уже погрызено.

Фраза была грубоватой, но точной.

До вечера покупателей почти не было.

Те, кто утром заходил спокойно, теперь останавливались у двери с лишней паузой. Одна женщина, увидев внутри Елизавету, вдруг вспомнила, что ей нужно не сюда, а «через квартал». Конторщик, прежде говоривший громко и быстро, сегодня взял микстуру и дважды переспросил цену так, словно хотел запомнить не её, а голос хозяйки. Старик, бравший раньше порошки для желудка, вовсе не вошёл — только постоял у окна и ушёл, пряча глаза.

Аптека не опустела совсем. Но движение в ней изменилось. Люди теперь приходили не только за помощью — за подтверждением слуха, за взглядом, за поводом потом сказать соседке: «Я её видел».

К вечеру явился полицейский.

Не тот, что приносил тетрадь. Другой — моложе, ниже ростом, с аккуратными усиками и неприятно добросовестным выражением лица. Таких часто считают безопаснее грубых, потому что они не кричат. Но именно они запоминают больше всего.

— Лизавета Павловна Воронцова? — уточнил он, хотя прекрасно знал, к кому пришёл.

— Да.

— Мне велено записать ваши показания относительно ночного взлома, тетради, а также связи вашей лавки с домом покойной княгини Оболенской.