Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 35 – Андрей Любимов

Когда после полудня поток клиентов иссяк, Елизавета достала из кармана фарфоровый ключик и пластинку с цифрой «4», разложила их на столе в задней комнате и смотрела так долго, пока предметы не начали казаться ей почти насмешкой. Ключ без замка. Номер без пояснения. Знак без системы, которую она пока не видела целиком.

Она уже собиралась убрать их обратно, когда в лавке звякнул дверной колокольчик.

Звук был негромкий, но почему-то сразу насторожил.

Не клиент, зашедший впопыхах с улицы. Не соседка, не мальчишка, не кухарка. Этот звон был слишком размеренным, как если бы человек входил не в первый раз и точно знал, что дверь не скрипит, а колокольчик отзывается именно так.

Елизавета спрятала ключик и вышла к прилавку.

Женщина стояла у окна, не снимая чёрной вуали. Плащ на ней был тёмный, без лишних деталей, перчатки — дорогие, но не новые. Стройная, неподвижная, она держалась не как дама, боящаяся сквозняков, а как человек, привыкший наблюдать за комнатой прежде, чем начать разговор.

Лица под вуалью почти не было видно. Только светлая линия подбородка и губы, слишком спокойные для случайной покупательницы.

Елизавета узнала её сразу.

Та самая женщина у Мойки. Та же — напротив аптеки. Та же — у фарфоровщика.

Но теперь она пришла сама.

— Чем могу служить? — спросила Елизавета.

Женщина повернулась к ней медленно, как будто не спешила ни с одним словом.

— Мне нужен безобидный состав для слабого сердца, — сказала она. Голос оказался низким, мягким и удивительно ровным. — Для дамы, которая дурно переносит духоту, шум и сильные волнения.

Фраза была выстроена слишком аккуратно. Не как просьба больной, а как проверка.

— Для кого именно? — спросила Елизавета.

— Для родственницы.

— Я не продаю ничего серьёзного без точных жалоб.

— Разве княгиня Оболенская всегда приносила вам подробные жалобы? — так же мягко осведомилась женщина.

Вот и первое прикосновение к ране.

Елизавета не изменилась в лице.

— Княгиня Оболенская умерла, — сказала она. — А я не обсуждаю клиентов после смерти.

— Как благородно.

— Как разумно.

Женщина подошла ближе. На чёрной сетке вуали дрогнул отблеск зимнего света.

— Тогда, быть может, вы подскажете хотя бы общее, — произнесла она. — Если у дамы внезапно синеют губы, ей трудно вдохнуть, а руки сводит так, будто она хватается за воздух… это больше похоже на сердечный припадок или на действие неподходящего состава?

В аптеке стало так тихо, что даже Параска за ширмой перестала возиться с корзиной.

Елизавета чувствовала, как кровь отливает от щёк, но голос её остался ровным:

— Это похоже на симптомы, которые требуют доктора, а не разговоров у прилавка.

— Но вы ведь уже видели подобное, не так ли?

— Кто вы?

Женщина чуть наклонила голову.

— Покупательница.

— Нет. Покупательницы не приходят ко мне с чужими симптомами и знанием того, что не должно покидать спальню покойной.

Дама под вуалью не дрогнула. И всё же Елизавета заметила, как пальцы в перчатках чуть сильнее легли на край прилавка.

— Вы смелее, чем были прежде, Лиза, — сказала она.

Это имя было произнесено нарочно. Не ласково. Не привычно. Как инструмент.

Елизавета решила не исправлять.

— А вы хуже скрываете интерес, чем прежде.

Женщина помолчала. Потом тихо рассмеялась — не весело, а как человек, получивший неожиданный ответ и пока ещё не решивший, опасен ли он.