Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 93 – Полина Мирская

Сторож, державший собаку, опомнился и навалился на Гаврилу сверху. Через секунду приказчик лежал на полу, придавленный сторожем, с фартуком, обмотавшимся вокруг ног, и с дворнягой, восторженно рычащей у самого его уха.

— Держите его! — закричал кто-то.

— Полицию!

— Пошлите за полицмейстером!

— Уже послала, — спокойно сказала княгиня Лопухина, снова усаживаясь на скамью. — Своего лакея. Как только шпилька потемнела. Минут через десять будет здесь.

Пыжов сидел у стены, держась за ушибленный затылок, и смотрел на Алёну снизу вверх. Глаза у него были испуганные и сияющие одновременно.

— Сударыня, — сказал он. — Я… я видел. Сегодня утром. Рано, затемно, когда пришёл протокол готовить. Гаврила Фомич в кладовой был. Над банкой с магнезией. И бумажку какую-то в неё высыпал. Белую. Я подумал — может, сахар, может, для пробы… Я ж не думал… — Он сглотнул. — Простите, сударыня. Я должен был сразу…

— Вы сказали сейчас, Семён Кондратьевич, — мягко ответила Алёна. — Это главное.

Штраль поднялся из-за стола.

Он поднялся медленно, с достоинством, одёрнул сюртук, поправил пенсне. Улыбка исчезла с его лица. Теперь оно было строгим, огорчённым и благородным, — лицо человека, глубоко потрясённого чужим злодейством.

— Господа, — произнёс он звучным голосом, перекрывая гул в зале. — Господа, прошу тишины. То, что мы сейчас увидели, — чудовищно. Мой приказчик, человек, которому я доверял двенадцать лет, оказался преступником. Он пытался погубить невинную женщину. Из личной злобы, должно быть, — или по наущению каких-нибудь её врагов. Я глубоко потрясён. Я требую, чтобы полиция немедленно и со всей строгостью…

— Вы сами велели! — заорал с пола Гаврила Фомич.

Зал замер.

Приказчик барахтался под сторожем, красный, с выпученными глазами. Рыжая борода его топорщилась, бородавка на щеке побагровела.

— Сами велели, Корнелий Августович! — визжал он. — Сами! Вчера вечером! Дали бумажку, сказали — в магнезию, к испытанию! Сказали — вдова не заметит, собака сдохнет, и всё! И раньше — тоже! Сами велели! А теперь — я?! Я один?!

— Лжёт, — спокойно сказал Штраль. — Пытается спастись, оговорив хозяина. Обычное дело среди воров.

— Раньше? — тихо переспросила Алёна. Она стояла у рабочего стола, всё ещё держа в пинцете потемневшую шпильку. — Что значит «и раньше тоже», Гаврила Фомич?

Приказчик вдруг замолчал. Будто сам испугался того, что сказал. Рот его захлопнулся. Глаза забегали по зале. Наткнулись на Штраля — и тут же отскочили, как от раскалённой плиты.

— Ничего, — пробормотал он. — Ничего не значит. Сболтнул. Со страху.

И больше не произнёс ни слова. Ни тогда, ни потом, когда в зал вошёл полицмейстер — грузный, усатый, в шинели с бобровым воротником, — с двумя будочниками. Ни когда его подняли с пола и связали руки за спиной. Ни когда Алёна протянула полицмейстеру медный фонарь с выцарапанными буквами «Г. Ф.», найденный на пепелище её сарая.

— Это его, — сказала она. — Нашли у забора в ночь пожара.

Полицмейстер повертел фонарь в руках, хмыкнул и посмотрел на Гаврилу. Тот побелел, но промолчал.

— Разберёмся, — коротко сказал полицмейстер. И, бросив быстрый взгляд на княгиню, добавил гораздо почтительнее: — Непременно разберёмся, ваше сиятельство. Со всей строгостью.

Гаврилу Фомича увели. Он шёл, опустив голову, и ни разу не оглянулся на Штраля.