Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 95 – Полина Мирская

— Пожизненно, — сказала она тихо, когда они спускались с крыльца. — Ты слыхала? Пожизненно. Как Иван Кузьмич. Как Павел.

— Слыхала, Ираида Степановна.

— Хорошо, — сказала свекровь. И вдруг, прямо посреди Дворянской улицы, на глазах у прохожих, остановилась, повернулась к Алёне и обняла её. Крепко, неловко, по-старушечьи, уткнувшись лицом ей в плечо. — Хорошо, дочка. Хорошо.

Генерал вернулся затемно.

Сани остановились у крыльца аптеки, когда на колокольне собора отбили семь. На санях, укутанный в тулупы, лежал Ефим. Бледный, с перевязанным плечом, с запавшими глазами. Но живой. И — Алёна не поверила своим глазам, — ухмыляющийся во весь рот.

Его внесли в лавку, уложили на прилавок. Опять на прилавок. Алёна подумала, что скоро на этом прилавке придётся вырезать зарубки, как на прикладе.

Она сняла повязку. Рана была чистой — деревенская знахарка в Ельцах промыла её самогоном и заложила подорожником, и, видимо, сделала это неплохо. Пуля вошла спереди под ключицу и вышла сзади, не задев кость. Ефиму повезло. Опять.

— Барыня, — сказал Ефим, пока она промывала рану. — Барыня, а правда, что вы Штраля медной шпилькой одолели? Весь город уже знает! На въезде мужики сказывали!

— Правда, Ефим. Не шевелитесь.

— Эх! — Ефим мечтательно закатил глаза. — Жаль, не видал! А я, барыня, вот, письма-то не довёз. Простите. Подстерегли меня у Чёрной балки. Трое. Двое спереди, один из-за дерева пальнул. Я одного-то положил, а двое — сумку с меня сорвали и наутёк. Я в сугробе полежал, пока мужики не наехали.

— Ничего, Ефим. Вы живы. Это главное.

— Да как же ничего, барыня? Без писем-то суд? Его превосходительство сказывали — дом отберут. — Ефим понизил голос и хитро прищурился. — А я ведь, барыня, что в сумке вёз? Сказывать?

Алёна подняла на него глаза.

— Что?

— Пироги! — торжествующе объявил Ефим. — Пироги, барыня! Которые ваша свекровь мне в дорогу дала! И шкатулку пустую! Для виду! Его превосходительство велели — ежели кто спросит, что везёшь, говори, мёд от матушки. Я и подумал: а ежели не спросят, а сразу полезут? Ну и разложил по-солдатски. В сумку — что не жалко. А что жалко…

Он с трудом, морщась, здоровой рукой полез под тулуп. Долго шарил там. И наконец вытащил небольшой глиняный горшочек, обвязанный холстиной и залитый сверху воском.

— Мёд от матушки, — сказал Ефим, сияя. — Настоящий. Липовый. А на дне — вот…

Он сорвал холстину, отковырнул ногтем восковую печать. Под воском действительно был мёд — густой, золотистый, пахнущий липой. Ефим, не смущаясь, запустил в него два пальца, пошарил по дну — и вытянул наружу свёрток. Плотный, туго свёрнутый, обмотанный промасленной бумагой и навощённой ниткой. С него капал мёд.

— Письма вашего покойного мужа, барыня, — сказал Ефим. — Все три. Из шкатулки. Целые. Липкие маленько, но целые.

Никто не произнёс ни слова.

Ираида Степановна, стоявшая на лестнице, медленно опустилась на ступеньку. Агафья прижала к губам край передника. Тимка вытаращил глаза так, что они стали круглыми, как пятаки. Даже Фосфор на верхней полке приподнял голову и принюхался — к мёду, конечно.

А генерал Северский, стоявший у печки в шинели, засыпанной снегом, откинул голову и рассмеялся.

Это был первый раз, когда Алёна слышала, как он смеётся. По-настоящему. Громко, раскатисто, от души. Так смеются люди, которые очень долго не смеялись и забыли, как это бывает, — а потом вдруг вспомнили.