Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 44 – Полина Мирская

— Привыкнете, барыня, — утешил Тимка. — Я в первую зиму три дня не ел. А потом ничего. Даже нравиться стало.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — сказала Алёна, прижимая к носу платок, смоченный мятным маслом.

Генерал шёл рядом, ведя коня под уздцы. Он не морщился, не прикрывал нос, — только чуть сузил глаза. Видимо, на границе нюхал вещи и похуже.

Слобода жила своей жизнью. Из-под навесов вылетали клубы пара. У чанов стояли мужики в кожаных фартуках, с голыми по локоть красными руками, и мешали что-то длинными шестами. Бегали босоногие дети. Бабы полоскали бельё в мутной речке. Две собаки дрались за кость прямо посреди улицы.

При виде генерала жизнь на мгновение замирала. Мужики переставали мешать в чанах. Бабы — полоскать. Даже собаки бросали кость и поджимали хвосты. Генерал шёл сквозь эту внезапную тишину, не замедляя шага, и Алёна чувствовала, как десятки глаз провожают их — настороженно, мрачно, без любви.

— Вас здесь не любят, — тихо сказала она.

— Здесь никого не любят, кто в мундире, — так же тихо ответил генерал. — Полиция сюда ходит только за беглыми. А солдаты — только с полицией. — Он помолчал. — Но меня не тронут.

— Почему?

— Потому что боятся. — Он пожал плечами. — Иногда это полезно.

У перекрёстка, где кривая улочка раздваивалась возле кабака с облезлой вывеской, путь им преградили трое. Здоровые, косматые, с осоловелыми глазами. От них пахло сивухой так, что перебивало даже кожевенную вонь.

— Эй, барынька, — сказал средний, ухмыляясь щербатым ртом. — Заблудилась? Тут для барынек дорожки нету. А вот ежели кошелёчек оставишь — может, и проведём…

Тимка шмыгнул за юбку Алёны.

Генерал не сделал ни одного движения. Он даже не отпустил повод коня. Он просто поднял голову и посмотрел на троицу.

И что-то случилось с воздухом. Алёна почувствовала это кожей — как перед грозой. Стало теплее. Нет — горячее, будто кто-то открыл рядом заслонку огромной печи. Иней на заборе у кабака вдруг подёрнулся влагой и потёк каплями. А в глазах генерала, тёмно-янтарных, полыхнуло — коротко, ярко, — и в зрачках на мгновение мелькнуло что-то вертикальное, узкое, нечеловеческое.

Щербатый поперхнулся ухмылкой.

— Ваше… высокоблагородие, — выдавил он, разглядев шинель. — Мы ж это… мы ж шутейно…

— Шутейно, — повторил генерал. Голос у него был совсем тихий. — Вот и шутите дальше. В другую сторону.

Троицу сдуло. Буквально — через секунду на перекрёстке не осталось никого, кроме них, коня и двух дерущихся собак, которые, похоже, тоже решили, что кость можно доесть где-нибудь в другом месте.

Жар в воздухе медленно спал. Генерал прикрыл глаза, и Алёна заметила, как он чуть заметно поморщился и коротко, неглубоко вздохнул, словно от внезапной боли. Рука в перчатке на мгновение легла на левый бок, под рёбра. И тут же опустилась.

— Ваше превосходительство…

— Идёмте, — сказал он. — Мальчик, куда дальше?

Изба травницы стояла на самом краю слободы, у оврага, за которым начинался лес. Она была не похожа на остальные — не покосившаяся, не чёрная от копоти, а аккуратная, с резными наличниками и крепким забором. Во дворе стояли длинные сараи, под навесами которых висели пучки трав — сотни пучков, тысячи, — и пахло от них так, что кожевенная вонь отступала и забывалась.

Полынь. Зверобой. Чабрец. Душица. Пижма. Мята. Тысячелистник. Девясил. Алёна шла вдоль навесов, как ребёнок в кондитерской, и узнавала их по запаху, одну за другой.