Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 37 – Полина Мирская

Агафья, выглянувшая в окно, ахнула и уронила полено.

— Барыня! Господи помилуй! Это ж Ираида Степановна! Матушка покойного барина!

— Она часто приезжала? — быстро спросила Алёна.

— Да ни разу, почитай, как вы поженились! Она ж барина за вас и знать не хотела! Говорила — бесприданницу взял, нищету в дом привёл! На свадьбу не приехала! И на похороны не поспела — дороги развезло, из уезда-то… А потом, сказывали, с горя слегла. — Агафья перекрестилась. — Ох, барыня, держитесь. Она характером — что гвоздь в сапоге.

Колокольчик звякнул.

Ираида Степановна вошла в лавку, как входит в крепость победивший генерал: медленно, не глядя под ноги, оглядывая трофеи. Подняла вуаль. Лицо у неё было длинное, костистое, с плотно сжатыми бескровными губами и тёмными глазами, глубоко запавшими от слёз. Тех же глаз, что у Павла Ивановича на маленьком портрете в спальне, — Алёна сразу узнала разрез.

— Вот, значит, как, — произнесла свекровь. Голос у неё был низкий, хрипловатый. — Мыло. Мыло варит. Сын месяц как в земле, а она мыло варит. Лавандой благоухает. Как девка на ярмарке.

— Ираида Степановна, — сказала Алёна, выходя из-за прилавка. — Я рада, что вы приехали. Проходите, пожалуйста. Агафья, самовар…

— Не утруждайся, — оборвала свекровь. — Я не чай пить приехала. Я приехала забрать то, что принадлежит моей семье.

— Простите?

— Этот дом, — Ираида Степановна обвела рукой лавку, — строил мой покойный муж. Иван Кузьмич Вересов. Отец Павла. Сорок лет назад. На мои деньги, на моё приданое. Лавку он завёл. И Павлу передал — в управление. Не в собственность. Понимаешь? В управление. Пока жив. А теперь Павла нет. И дом возвращается ко мне.

Она говорила это, глядя на Алёну сверху вниз, с выражением человека, давно отрепетировавшего свою речь.

Алёна быстро соображала. Если старуха права — если дом и правда записан не на Павла, а на его отца, а потом на мать, — то никакие три месяца, никакой экзамен в гильдии не помогут. Лавку можно сохранить, но дом, в котором она стоит, у неё заберут.

— У вас есть бумаги? — спросила она спокойно.

Свекровь слегка опешила. Видимо, она ожидала слёз, мольбы, обморока. Чего угодно, но не делового вопроса.

— Бумаги есть, — сказала она, поджав губы. — У меня. Купчая на землю. На моё имя.

— А на дом?

— Дом стоит на земле. Земля моя. Значит, и дом мой.

— Тогда, Ираида Степановна, — сказала Алёна, — нам надо обратиться к стряпчему. Пусть посмотрит бумаги и скажет, кто прав.

— К стряпчему! — Свекровь вскинула голову. — Да ты, голубушка, неплохо выучилась за полтора года. Мне писали, что ты тиха, как мышь под веником. А ты, гляжу, по-деловому заговорила. Стряпчий! Сына уморила — теперь и наследство прибрать?

Агафья, стоявшая в дверях с самоваром в руках, ахнула так громко, что самовар звякнул крышкой.

Алёна растерялась. К такому она не готовилась.

— Что вы сказали?

— То и сказала. — Свекровь сделала шаг вперёд, и в её запавших глазах блеснуло что-то, от чего Алёне стало по-настоящему страшно. Не злоба. Горе. Огромное, чёрное, бездонное горе, которое искало, на кого бы обрушиться. — Мой сын, Павел, был здоров, как бык. Ни дня в жизни не болел. А через полтора года после того, как он привёл в дом бесприданницу, он умер. За три дня. От «желудочной горячки», которой никто, кроме него, в доме не захворал. А его вдова через месяц торгует мылом и стряпчими грозит.