Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 2 – Полина Мирская

А потом не стало ничего.

Велиград. Октябрь 1842 года.

Пахло воском.

Не ароматической свечой из супермаркета, а настоящим, тяжёлым, медовым воском. К нему примешивался запах сухих трав — лаванды, мяты и чего-то горьковатого, похожего на полынь. И ещё чем-то, что Алёна узнала бы с закрытыми глазами даже во сне: камфорой.

«Больница, — решила она. — Странная больница».

Голова раскалывалась. Не болела, а именно раскалывалась, как перезревший арбуз, по которому прошлись поварёшкой. Алёна открыла глаза и увидела потолок.

Потолок был деревянный. С тёмными балками. И с паутиной в углу, которую никакая санэпидемстанция не простила бы ни одной больнице.

— Батюшки! Очнулась! Барыня очнулась!

Над ней склонилось круглое морщинистое лицо в белом чепце. Лицо принадлежало женщине лет шестидесяти — плотной, румяной, с маленькими цепкими глазами, которые сейчас были мокрыми от слёз.

— Пресвятая Богородица, я уж думала, и вас следом за барином понесём! Третьи сутки в горячке! Бредили, барыня, такое говорили — страх! Про какие-то отчёты, про нарко… нарки… слова-то какие, не выговоришь! Я уж батюшку звать хотела!

— Воды, — хрипло попросила Алёна, потому что это было единственное, в чём она сейчас была уверена.

Женщина метнулась куда-то в сторону и вернулась с глиняной кружкой. Алёна сделала глоток — и чуть не выплюнула. Вода отдавала тиной, железом и, кажется, лягушками.

— Это откуда? — спросила она.

— Из бочки, барыня, откуда ж ещё. Вчерашняя, свежая.

Алёна посмотрела в кружку. На дне медленно оседало что-то бурое.

— Её надо кипятить.

— Кипятить? — Женщина уставилась на неё так, будто Алёна предложила выкупать воду в шампанском. — Воду-то? Так ведь не самовар. Кто ж воду попусту кипятит?

— Я, — твёрдо сказала Алёна. — С сегодняшнего дня — я.

Она попыталась сесть, и мир качнулся. Из-под одеяла показались руки, и Алёна застыла.

Руки были не её.

Тонкие, бледные, с узкими запястьями и длинными пальцами. Без мозоли от ручки на среднем пальце. Без маленького шрама от разбитой колбы, полученного ещё на третьем курсе. Без кольца, которое она носила десять лет, — простого серебряного, мамин подарок.

— Зеркало, — сказала Алёна очень спокойно. Так спокойно говорят, когда на складе обнаруживают недостачу на миллион.

— Барыня, да зачем вам зеркало-то сейчас, после горячки… вы ж бледная, как…

— Зеркало. Пожалуйста.

Женщина вздохнула, сходила к комоду и принесла небольшое зеркальце в медной оправе.

Из мутного стекла на Алёну смотрела девушка лет двадцати трёх. Светлые, почти пепельные волосы, спутанные после болезни. Серые глаза — огромные на осунувшемся лице. Острый подбородок. Губы, искусанные до корочек.

Красивая, отметила Алёна с профессиональной отстранённостью. Истощённая, обезвоженная, с признаками недавней лихорадки. И совершенно незнакомая.

«Так, — сказала она себе. — Без паники. Паника увеличивает потребление кислорода, а кислорода тут, судя по закрытым окнам, и так мало».

— Как вас зовут? — спросила она женщину.

Та всплеснула руками.

— Ой, беда-то! Память отшибло! Агафья я, барыня! Агафья! Я ж вас с первого дня, как вы сюда невестой вошли, обихаживаю! Неужто и меня не помните?

— Голова, — Алёна поморщилась, и ей даже не пришлось притворяться. — После горячки всё как в тумане. Агафья, расскажите мне… всё. С самого начала. Как будто я ничего не знаю.