Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 17 – Полина Мирская

В лавке стало очень тихо.

Брюсов смотрел на неё долго, не мигая. За стёклами очков его глаза казались больше, чем были на самом деле, — светло-серые, усталые и упрямые.

— Медью, — медленно повторил он. — Откуда вам это известно?

— Рвота была зеленоватая. Мальчик ел варенье из медного таза. Сложить два и два не трудно.

— И вы, конечно, знаете противоядие.

— Яичный белок. Он связывает медь. Это описано ещё у… — Алёна вовремя прикусила язык. Она чуть было не назвала учебник, который выйдет лет через сто. — …у старых авторов.

— У каких именно?

— Мой отец был лекарем, — сказала Алёна, вспомнив подаренную Агафьей легенду. — Я многое знаю с его слов.

— Ваш отец, — с ледяной вежливостью произнёс Брюсов, — если он был лекарем, должен был объяснить вам, что болезнь есть нарушение равновесия жидкостей в теле. Что излишек крови и дурных соков надлежит выводить. Кровопусканием. Рвотными. Слабительными. Ртутью, которая очищает. А всё прочее — суеверия и бабьи сказки. Сказки, сударыня, от которых умирают.

Он говорил без насмешки. Без злобы. Он говорил так, как говорят о вещах, в которых совершенно уверены, — как священник о Символе веры.

И Алёна вдруг с поразительной ясностью поняла: этот человек не шарлатан. Он не обманывает. Он искренне верит, что кровопускание спасает жизни. Он учился этому в столичной академии, у лучших профессоров своего времени. Он, наверное, честно пустил кровь сотням людей — и честно оплакал тех, кто умер.

С шарлатаном она хотя бы знала бы, что делать.

— Доктор, — сказала она тише. — Вы ведь лечили моего мужа.

Брюсов чуть заметно вздрогнул.

— Лечил.

— От чего он умер?

— Желудочная горячка. Холерина. — Голос доктора стал суше, официальнее. — Неукротимая рвота, кровавый понос, жажда, судороги в икрах. Я сделал всё, что предписывает наука. Трижды пускал кровь. Давал каломель. Он угас на третий день. Такое бывает, сударыня. Бог дал, Бог взял.

Алёна молча запоминала каждое слово. Рвота. Понос. Жажда. Судороги в икрах. Три дня. В голове что-то шевельнулось — смутное, неоформленное, как силуэт за запотевшим стеклом. Но доктор уже продолжал.

— Я пришёл предупредить вас, Алёна Дмитриевна. По-хорошему. — Он постучал тростью об пол, и совиная голова сверкнула белыми костяными глазами. — Прекратите лечить. Отпускайте лекарства, раз уж гильдия дозволила вам три месяца держать лавку. Но если я ещё раз услышу, что вы пользуете больных без врача, я напишу во Врачебную управу. И в гильдию. Господину Штралю.

— А если я снова спасу ребёнка, которому вы не открыли дверь?

— Значит, вам повезёт ещё раз, — сказал Брюсов. — Везение, сударыня, — не наука. Однажды оно кончится. И тогда умрёт тот, кого можно было спасти.

Он развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился, оглянулся на вымытые банки, на ряды новых этикеток, на дымящуюся кастрюльку с мазью у печки, видную через открытую дверь в заднюю комнату.

— Склянки вы, однако, моете, — сказал он непонятным тоном. — Зачем?

— Чтобы лекарства не портились.

Брюсов хмыкнул — то ли презрительно, то ли озадаченно — и вышел. Колокольчик звякнул ему вслед.

После его ухода очередь молчала целую минуту. Потом дьячок с больным зубом робко подошёл к прилавку.

— Мне бы, матушка, от зуба, — сказал он. — Только вы не сказывайте доктору, что я у вас был. А то ведь он и мне кровь пустит. Из зуба.