Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 109 – Полина Мирская

Огонь. Столб огня, длинный, золотой, ослепительный, ушёл вверх, в розовое небо, и рассыпался там искрами, как фейерверк. Как салют.

По всему Велиграду открывались окна. Хлопали двери. Люди выбегали на улицы — в тулупах, в шалях, в исподнем — и задирали головы. Кто-то крестился. Кто-то кричал. Кто-то плакал. Колокола на соборе звонили теперь по-настоящему — пономарь, видимо, проснулся и решил, что это знамение.

С казарм за рекой донеслось оглушительное, многоголосое «ура-а-а!».

Алёна стояла на крыльце, и по лицу у неё текли слёзы. Она их не вытирала. Она смотрела вверх, на золотые крылья в розовом небе.

«Эфир — тридцать копеек пузырёк», — подумала она совершенно невпопад. И засмеялась сквозь слёзы, и не могла остановиться.

Он приземлился на реке.

Там, за рынком, где лёд был толстым и ровным и где по зимам устраивали кулачные бои и катались на санках. Опустился мягко, сложив крылья, и лёд под ним даже не треснул — только зашипел, исходя паром.

Алёна бежала туда, не разбирая дороги. Через рынок, мимо рыбных рядов, где торговки, раскрыв рты, стояли у своих бочек. Мимо будок, мимо коновязи. Тимка бежал рядом, в одном валенке, и что-то кричал. За ними — она слышала — бежали ещё люди. Много людей.

Она выбежала на берег — и остановилась.

Дракона на льду уже не было. Там, где он приземлился, на тающем, дымящемся льду, стоял человек. Высокий, широкоплечий. Босой. С голым торсом, на котором розовел свежий шрам под левыми рёбрами. От него поднимался пар, как от раскалённого камня, брошенного в снег.

Грохотов, неизвестно откуда взявшийся — видимо, примчался из казарм верхом, — уже бежал к нему по льду с шинелью в руках. Набросил её генералу на плечи. Что-то сказал. Генерал кивнул, не глядя на него.

Он смотрел на берег. На неё.

Потом пошёл к ней. По льду. Босиком. Шинель развевалась у него за плечами, как крылья.

Алёна спустилась с берега на лёд. Сделала шаг. Другой. И остановилась, потому что ноги перестали её слушаться.

Он остановился в шаге от неё.

Близко. Так близко, что она чувствовала его жар — живой, яростный, весёлый. Лёд под его босыми ногами таял лужицей. Глаза его горели золотом — не янтарём, не углями под пеплом, а чистым, ослепительным золотом. Огнём, который больше ничто не держит.

— Видели? — спросил он. Голос у него был хриплым — то ли от мороза, то ли от того, что он семь месяцев не дышал небом.

— Видела, — сказала Алёна. Голос у неё тоже был хриплым. — Вы невозможный человек. Вам нельзя летать. Рана ещё не…

— Рана зажила, — перебил он. — Вы её вылечили.

— Семнадцать дней назад! Вам надо было подождать ещё…

— Я ждал семь месяцев, — сказал он тихо. — И ещё семнадцать дней. И ещё одну ночь. Я больше не мог ждать. Алёна.

Она замолчала.

Он поднял руку. Медленно, будто боясь спугнуть. И коснулся её лица — щеки, мокрой от слёз. Пальцы у него были горячими, как летнее солнце.

— Вы плачете, — сказал он.

— Это от мороза.

— Нет, — сказал он. — Не от мороза.

Она не ответила. Она смотрела на него снизу вверх — на этого огромного, упрямого человека со шрамом через бровь и огнём в глазах, который отдал весь свой огонь, чтобы спасти её дом. Который приходил каждый вечер проверять, спит ли она. Который подарил ей лаванду с маминого склона. Который ни разу не попытался её купить.