Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 105 – Полина Мирская

Она стояла перед судом одна. В чёрном вдовьем платье. С папкой бумаг в руках.

— Господин председатель, — сказала она. — У меня три возражения.

— Слушаю.

— Первое. Дом, о котором идёт речь, стоит на земле, принадлежащей не моему покойному мужу, а его матери. Ираиде Степановне Вересовой. Вот купчая на землю, выданная на её имя сорок лет назад. — Алёна положила на стол бумагу, которую Ираида Степановна привезла в сундуке. — По закону дом и земля под ним — одно владение. Заложить дом на чужой земле без согласия владелицы земли нельзя. Ираида Степановна согласия не давала. Она здесь и может подтвердить.

Ираида Степановна поднялась со скамьи. Прямая, как палка, в чёрном салопе.

— Не давала, — сказала она звучно, на весь зал. — Ни устно, ни письменно. И сын меня не спрашивал. Да он бы и не стал. Он знал, что это дом отца.

По залу прокатился шёпот. Изюмов вскинул брови и зашелестел бумагами.

— Второе, — продолжала Алёна. — По закладной мой муж подписывал её восемнадцатого апреля в Велиграде, в конторе господина Кручинина. Но восемнадцатого апреля мой муж был в Москве. За двести вёрст отсюда. Вот его письма матери. Писанные его рукой. С московскими почтовыми штемпелями — восемнадцатого и двадцатого апреля.

Она положила письма на стол перед председателем.

Заблоцкий взял первое письмо. Поднёс к глазам. Долго рассматривал штемпель. Потом прочитал вслух, медленно, по слогам:

— «Москва. Восемнадцатое апреля». Хм. — Он взял второе. — «Москва. Двадцатое апреля». — Поднял глаза на нотариуса. — Господин Кручинин. Как вы это объясните?

Нотариус побагровел ещё сильнее. Вытер шею платком.

— Я… это… господин председатель… Может, ошибка в дате… Может, он раньше… или позже…

— В закладной, — сухо заметил председатель, заглядывая в бумагу, — дата выписана вашей рукой. Цифрами и прописью. «Апреля восемнадцатого дня». Вы ошиблись прописью?

Кручинин открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Господин председатель! — вскочил Изюмов. — Письма могли быть написаны заранее и отправлены кем-то другим! Это не доказательство!

— Тогда третье, — спокойно сказала Алёна. — Господин председатель, прошу вызвать свидетеля. Прохора Савельевича Лыкова, члена аптекарской гильдии.

Старик Лыков шёл к столу через весь зал медленно, тяжело, опираясь на палку, и толпа расступалась перед ним, как перед архиереем. Белая борода до середины груди, старомодная шуба до пят. Он остановился перед председателем, поклонился и, не дожидаясь вопросов, протянул руку.

— Дай-ка, батюшка, закладную. И письма. Посмотрю.

Заблоцкий, слегка опешив, отдал.

Лыков достал из кармана огромную лупу в медной оправе. Положил на стол рядом закладную и письмо от восемнадцатого апреля. Наклонился. Долго смотрел. Зал затих так, что было слышно, как сопит нотариус Кручинин.

— Вот, — сказал наконец старик, ткнув толстым пальцем в бумагу. — Гляди, батюшка. Подпись в письмах: «Ваш сын Павел Вересов». Буква «В» — с завитушкой. Завиток вверх. Как хвост у петуха. Это отцовская привычка, Ивана Кузьмича. Я ему сорок лет рецепты подписывал, Ивану-то Кузьмичу, — я знаю его «В», как свою. И Павел так писал. С детства. Во всех рецептах, во всех книгах. — Он перевёл палец на закладную. — А тут гляди. «П. Вересов». И «В» — тоже с завитушкой. Похоже. Очень похоже. Да только завиток — вниз. Как хвост у пса. Тот, кто подделывал, подпись видел. Да не разглядел, куда хвост смотрит.