Книга Купеческая дочь за горца не пойдёт, страница 49 – Татьяна Михаль

— Знать не хочу, пойми, я больше не девочка, а взрослая женщина. Я переросла этот розовый кошмар. Мне нужна комната с нормальным матрасом, чтобы пожёстче и нормальными подушками, чтобы голова не проваливалась. И главное, чтобы ничего, ничего розового. Поняла меня?

Пелагея смотрела на меня так, будто я предложила переехать жить в конюшню.

— Но, барышня...

— Никаких «но»! – отрезала я. – Найди мне комнату сегодня же. Иначе я буду спать в кабинете у папеньки на диване.

Пелагея перекрестилась и выскочила за дверь. Видимо, побежала советоваться с Арсением Петровичем. Ну и пусть. Я была настроена решительно. Вот не для того я выжила в горах, спаслась от разбойников, перепрыгнула через пропасть и стала невестой горского князя против своей воли, чтобы умереть от удушья розовыми подушками в доме собственного отца.

* * *

— МАРЬЯ —

За завтраком папенька поднял эту тему.

Завтрак у Зориных был отдельным видом искусства. Стол ломился и всё было вкусным, сытным. Я накинулась на еду, как изголодавшийся волк, и папенька, глядя на это, только хмыкнул.

— Как же я рад, что начала есть, дочка, – заметил он. – Раньше-то всё клевала, как птичка. А теперь вон, третью булку уже доедаешь.

— Горный воздух, папенька, – ответила я с набитым ртом. – Аппетит пробуждает.

— И характер, видать, тоже, – произнёс он и отхлебнул кофе. – Мне Пелагея доложила, что ты комнату менять хочешь. Это что ещё за новости?

— Комната мне не подходит.

— Это лучшая комната в доме!

— Она розовая.

— И что? Твой любимый цвет.

— Уже нет. И у меня от розового мигрень, – заявила я, не моргнув глазом. – И бессонница. Одним словом, теперь от розового у меня портится настроение, характер и цвет лица.

Он нахмурился.

— Что за глупости? Выдумки!

— Не выдумки. В горах я спала на хорошей чуть жёсткой кровати и мне было хорошо. А сейчас на всё мягком… отец, у меня после одной ночи всё тело ломит, как будто меня били. Я хочу нормальную, взрослую комнату.

Арсений Петрович снял очки, протёр их и снова надел. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Но куда ж тебя переселить? У нас все комнаты для тебя слишком просты. Хорошая есть только комната покойной тётки Аглаи. Но там...

— Что – там?

— Будто ты не помнишь. Мрачно там.

— Отлично, – кивнула я. – Беру.

Папенька был удивлён и развёл руками.

Лизавета, которая всё это время тихо сидела в углу и клевала свою кашу, вдруг подала голос.

— А мне бы такую комнату, как ваша розовая, Марья Арсеньевна, – прошептала она. – Я бы за неё всё отдала.

Я посмотрела на неё. Бедная девочка.

— Забирай, – улыбнулась ей.

Лизавета уронила ложку в кашу.

— Что?

— Забирай мою розовую комнату. Она твоя. Я её тебе дарю.

— Марья! – воскликнул Папенька. – Ты с ума сошла дарить воспитаннице свою комнату?! Там мебель дорогущая!

— Папенька, – перебила его, – вы же купец и должны понимать, что нет смысла держать товар, который не нравится. Лизавете комната нравится, а мне уже нет. Всё честно. Я отдаю – она принимает.

Арсений Петрович открыл рот, чтобы что-то проговорить, но вместо этого вдруг расхохотался.

— Ну, дочка, – хмыкнул он сквозь смех, – ты точно пошла в меня. Наконец-то моя хватка в тебе проснулась. Ладно, пусть будет по-твоему. Лиза, забирай комнату. А тебе, Марья, я прикажу приготовить покои тётки Аглаи. Только не жалуйся потом.