Книга Купеческая дочь за горца не пойдёт, страница 48 – Татьяна Михаль

— Доктор тебе говорил пить воды и дышать воздухом, – отрезал папенька. – Что ты и делала. А теперь прекрати рыдать и послушай меня, дочь.

Я перестала рыдать и уставилась на него заплаканными глазами.

— Я очень тебя люблю, дитя моё, – произнёс он. – Ты моя единственная дочь, и я никогда не желал тебе зла, и сейчас не желаю. Князь Черкасский очень хороший человек, Марьюшка. Поверь мне, ведь я это вижу. Он тебя точно не обидит. Твоя мать тоже за меня замуж не хотела, а потом во мне души не чаяла. Так что иди, голубушка, умойся, и начинай выбирать ткани на свадебное платье.

— Какие ещё ткани, отец?! – взвыла я.

— Дорогие, конечно. Шёлк, бархат и кружево, что там невестам положено? Я денег дам, на что хочешь. Всё, иди-иди…

Я поняла, что битва проиграна.

Папенька оказался классическим самодуром с золотым сердцем и купеческой хваткой. Он уже всё решил, и переубедить его невозможно точно так же, как заставить Гайдара носить белый парик и лосины с бантиками.

Пыхтя от злости и обиды, я вышла из кабинета, закрыла дверь и прислонилась к стене. Слёзы на моём лице тут же высохли и вместо них появилось выражение мрачной решимости.

— Ладно, – прошептала я. – Будем играть по-другому.

Я не собиралась сдаваться. Я придумаю что-нибудь.

* * *

Проснулась я с ощущением, что меня всю ночь душили подушкой.

Открыла глаза и попыталась вдохнуть, но не смогла. Перина, на которой я спала, была до ужаса мягкой, и я утонула в ней, как в болоте.

Она обхватила меня со всех сторон, засосала в свои пуховые недра и, кажется, пыталась переварить.

Матрас под периной был ещё хуже. Эта сволочь проминалась под каждым моим движением, и к утру я оказалась в какой-то неестественной позе. Моя голова была ниже ног, левая рука затекла, а правая вообще дико ныла.

Подушки – это вообще полный трындец.

Их было шесть штук, и они не поддерживали голову, а атаковали её.

Как только я засыпала, они смыкались вокруг моего лица и начинали меня душить. Я проснулась в первый раз, раскидывала их все, оставила одну, заснула снова, но потом опять что-то было не так.

Одеяло было странным. Оно создавало парниковый эффект, поэтому к утру я была мокрая.

А ещё этот удушливый запах роз! Боже! Я теперь ненавижу розы! У меня к утру ужасно разболелась голова, заслезились глаза и запершило в горле.

Где-то тут были спрятаны ужасные саше с розовым маслом.

— Это не комната, – прохрипела я, садясь в постели и отплёвываясь от кружевной наволочки, которая каким-то образом оказалась у меня во рту, – а пыточная.

При утреннем свете спальня выглядела ещё более... розовой. Я поняла, что ещё одна ночь здесь, и я начну пускать слюни, плести веночки и разговаривать с феями.

Я дёрнула колокольчик, вызывая горничную, но она не шла.

— Пелагея! – заорала я дурниной. – Пелагея Степановна! Иди сюда!

Пелагея влетела в комнату через минуту, она была растрёпанная, перепуганная и в чепце набекрень.

— Что такое, барышня?! Пожар?! Опять разбойники?! – перепугалась она.

— Хуже! – рявкнула я. – Эти розы! Они меня убивают!

— Чего?

Я сделала глубокий вдох, подавила желание заорать снова и заговорила спокойно, раздельно, даже почти ласково.

— Пелагея Степановна, – произнесла я, – мне нужна новая комната. Эта мне больше не подходит.

— Да как же так?! – всплеснула она руками. – Это ж самые лучшие покои в доме! Кровать из самой Индии, перинка – это же лебяжий пух, подушки с гусиным пухом! Арсений Петрович за эту кровать знаете сколько заплатил?!