Книга Леди в серебряной маске, страница 24 – Надежда Ковалёва

Последние недели научили Шарлотту ненавидеть счета, расписки и сроки. В романах героиня в подобный момент слушала бы сердце; в действительности сердце не оплачивало долги и не давало Луизе уверенности в будущем. Взрослая жизнь редко предлагала выбор между хорошим и плохим. Чаще — между желанием и ответственностью за тех, кого любишь.

Если бы Николас никогда её не целовал, всё было бы проще. Если бы остался беспечным мужчиной, над которым удобно смеяться, она могла бы принять предложение Харкорта без чувства, будто предаёт непрожитую жизнь. Но теперь в памяти жили дождь, павильон и их последняя ссора. Николас ушёл, когда она попросила, не присылал записок и не пытался объясниться. Шарлотта получила желанное расстояние и обнаружила, что оно причиняет боль не меньше его присутствия.

Харкорт не обещал безумной страсти и не изображал человека, которым не был. Рядом с ним будущее выглядело понятным: дом, уважение, положение, отсутствие постоянного страха перед новым письмом. Он обладал достаточным тактом, чтобы не превращать предложение руки в финансовую сделку.

— Я понимаю, что две недели могли показаться вам долгим сроком, — сказала Шарлотта, когда молчание стало слишком заметным. — Вы были терпеливы со мной, милорд, и я не хочу отвечать вам уклончиво.

— Две недели показались мне ровно тем сроком, который вы попросили, — ответил Харкорт. — Если бы вы попросили месяц, я пришёл бы через месяц. Я предпочитаю получить честный ответ поздно, чем удобный слишком рано.

Эта фраза едва не заставила её изменить решение. Не потому, что Харкорт сказал что-то неправильное, а потому, что сказал всё правильно. Он был хорошим человеком, и Шарлотта внезапно почувствовала всю несправедливость того, что собиралась предложить ему: женщину, которая уважала его, доверяла ему и, возможно, сумела бы стать хорошей женой, но уже знала, каково это — желать другого мужчину.

Она могла отказаться, но отказ от Харкорта не означал выбор Николаса. Тот мог никогда не вернуться или не простить её. Ставить будущее семьи на подобное «может быть» казалось безрассудством, которым Серебро гордилась бы, а Шарлотта всю жизнь избегала.

Она подняла глаза на Харкорта.

— Да, — сказала Шарлотта. — Если ваше предложение остаётся в силе, я его принимаю.

Харкорт не вскочил, не проявил бурной радости и не сделал ничего, что заставило бы её пожалеть о сказанном в ту же минуту. Он лишь выдохнул, словно всё это время был гораздо менее спокоен, чем хотел показать, затем пересел ближе и взял её руку.

— Оно остаётся в силе, — произнёс он. — И я постараюсь сделать вас счастливой, Шарлотта. Не обещаю, что всегда буду знать, как это сделать, но обещаю спрашивать, когда не буду знать.

Он поцеловал её пальцы. Прикосновение было почтительным, тёплым и совершенно правильным.

— Я знаю, — ответила она, заставив себя улыбнуться.

Именно в этом заключалась трагедия. Харкорт заслуживал женщину, которая посмотрела бы на него сейчас и подумала о будущем с ним, а не о чужих серых глазах и серебряной застёжке, лежащей в закрытом ящике. Шарлотта понимала это настолько ясно, что на миг стало трудно дышать. Но понимала и другое: счастье не платит по счетам, поцелуи не удерживают крышу над головой, а любовь мужчины, который, возможно, больше не захочет её видеть, не даёт Луизе будущего.