Книга Еще 11 минут радости, страница 146 – Евгения Батурина

— Я и так далеко не журналист мечты для организаторов и бедного Тимофея. Придётся пойти, иначе совсем некрасиво, – печально объясняла я Мите на его маленькой кухне за кофе, который сварила красная кофеварка.

— Да что ты оправдываешься. – Митя подвинул ко мне тарелку с круассанами. – Иди, конечно. Напиши потом, я тебя встречу.

— Ага. Куда пойдём?

— Поедем на остров.

— А разве мы уже не на острове?

— На другой.

До острова Ламма мы добирались на пароме. Стояли обнявшись, смотрели на серебристо-зелёную воду. Ланч с авиакомпанией длился два часа, и я, отвечая на какие-то вопросы и смеясь чьим-то шуткам, фоново думала об одном: у нас с Митей снова отбирают время. Два года, двадцать лет, теперь вот два часа…

— А помнишь ещё один остров? – спросила я. – Кораблик, иву? Только тогда река была, а не море.

— Мне эта ива потом долго снилась, – ответил Митя и придвинулся ещё ближе. – Тогда у нас всё… в очередной раз могло начаться.

— Митя, а кстати. Когда всё на самом деле началось? Ну, по-твоему. Когда ты…

— А ты? – Он прижался щекой к моему виску.

— Эй, я же первая спросила… Ну ладно. На самом деле интересный вопрос. Я долго считала, что по-настоящему заметила тебя в электричке – когда мы ехали в Серпухов и ты сказал, что у меня кобальтовые глаза. А потом поняла, что всё-таки чуть раньше. Из-за ежа.

— Ежа?

— Угу. Фиолетового ежа. Ты взял мой рюкзак и пошёл к электричке, а ёж сидел там в кармане. Я боялась, он выпадет на ходу, попросила: поаккуратнее, не вытряхни. И ты сказал: «Ёж пристёгнут, ёж в безопасности». Помнишь?

— Ежа помню, ситуацию нет. – Я почувствовала, что Митя улыбается. – А где он?

— Ёж? На подоконнике сидит дома, на Соколе. Рядом с деревянным богатырём. В безопасности… Короче, я тогда тебя полюбила. На платформе Царицыно.

— А я тебя в Вознесенском.

— На кровати у батареи, – догадалась я.

— Нет. На кухне. На вашей большой коммунальной кухне. Как-то зашёл туда, а ты стоишь и, кажется, пересчитываешь бутерброды. На тарелке они горкой лежали…

— Я могла. Я и пельмени считаю до сих пор, и макароны. Что же тебя тогда так поразило? Решил, что Фрося всё-таки немного разбирается в экономике?

— Ты стояла, считала бутерброды, – серьёзно продолжил Митя. – А потом выяснилось, что на кухне ещё человек пять наших девчонок. Они тоже что-то делают и даже громко разговаривают. Но я вижу только тебя…

На острове Ламма не было машин и небоскрёбов. Были деревья, деревни, магазинчики, рыбные рестораны, пляжи. И много кошек, их там почитают.

Мы зашли в море и долго не выходили. Качались на волнах, разговаривали – не только о любви, но о любви больше всего. О тех моментах, когда всё могло бы начаться – о детском саде в Серпухове, об иве на острове, о трамвайной остановке на «Новокузнецкой», о парке «Фили», о баре на Мантулинской, о «Старбаксе» на Двинцев, о квартире в Четырнадцатом подъезде, об аэропорте Шереметьево. Обо всех наших фальстартах.

— Имей в виду, с бывшими редко что-то получается, – предупредила я.

— Фрося, я не могу воспринимать тебя как бывшую.

И всё-таки. Позавчера (или когда там?) Митя сказал, что теперь сам всё придумает. Но что он реально может? Я живу в Москве, у меня там дочь школьница и Новый Журнал. Митя работает в Гонконге и вряд ли снова прервёт контракт. Завтра утром мой рейс. В самолёте я буду плакать, после посадки включу телефон, и на меня обрушится шквал актуальных проблем. Вскоре наши с Митей острова покажутся сном, миражом, причудой памяти. Мы будем переписываться, что-то скрывать, что-то замалчивать, что-то приукрашивать и снова постепенно отдаляться. Ничего конкретного и одновременно очень определённое, ясное, безжалостное нет – вот что нас ждёт.