Книга На границе империй. Том 10. Часть 17, страница 10 – INDIGO

— Взысканий не назначать, — решил вице-адмирал после короткой паузы, взвесив всё, что услышал, — но передайте старшему механику, чтобы присматривал за настроениями в смене. Усталые языки развязываются быстрее пьяных голов, а мне сейчас меньше всего нужны лишние разбирательства среди технического персонала.

— Слушаюсь, — кивнул Ковак, и на лице его на мгновение отразилось нечто похожее на облегчение, — видимо, он ожидал более сурового распоряжения и рад был его не услышать; плечи его едва заметно опустились, будто с них сняли невидимый груз.

Лейтенант коротко склонил голову, всем видом выражая, что верит своему командиру, хотя лицо его при этом осталось прежним, сдержанным, а в глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на сомнение, мимолётное, почти неуловимое, но вице-адмирал, за годы штабной службы научившийся читать подчинённых не хуже сводок разведки, всё же его заметил и предпочёл не заметить вслух.

Ковак вышел так же быстро, как вошёл, развернувшись у самого порога чётким, отработанным движением, коротко козырнув на прощание. Дверь мягко зашипела, закрываясь, и кабинет снова накрыла тишина, — на этот раз ещё более плотная, будто короткий разговор лишь оттенил её, а не разбавил, и в этой новой тишине особенно отчётливо стал слышен далёкий, ровный гул генераторов где-то в недрах корабля, тот самый гул, что сопровождал вице-адмирала уже который год и давно стал почти неслышимым, — пока такие вот вечера не заставляли его вслушиваться в него заново, будто в этом мерном гуле можно было расслышать ответ на все мучившие его вопросы.

Вице-адмирал посмотрел ему вслед, его лицо становилось всё более хмурым.

— Слова стихнут сами, как только Алекс вернётся. А он вернётся! — произнёс он вслух, обращаясь то ли к пустому кабинету, то ли к самому себе, и в этих словах прозвучала не столько уверенность, сколько попытка убедить себя в том, во что ему отчаянно хотелось верить.

Жаль, чертовски жаль, что именно сейчас Алекса отправили на это непонятное, наспех согласованное задание, о деталях которого вице-адмирал знал ровно столько, сколько ему позволялось знать по грифу секретности, и ни словом больше. Приказ о вылете пришёл откуда-то из верхних эшелонов командования, минуя обычные каналы согласования, с пометкой, повышавшей уровень секретности сразу на две ступени против стандартного, и даже ему, командующему флотом, в чьём подчинении формально находился адмирал, не сочли нужным раскрыть истинную цель операции, ограничившись лишь общими словами о сохранении секретности в интересах ведущихся там научных разработок. Обстоятельство, которое, признаться, задевало его самолюбие командующего флотом сильнее, чем он готов был признать даже самому себе, и теперь, в тишине опустевшего кабинета, стоило ему вспомнить, каким сдержанным и немногословным был Алекс перед вылетом, будто и сам догадывался, что возвращение может затянуться куда дольше, чем значилось в предварительном плане операции.

Дверь в кабинет закрылась, и в кабинет снова наступила тишина. Вице-адмирал откинулся в кресле, и старая обшивка кресла под спиной чуть слышно скрипнула, отозвавшись знакомым, почти уютным звуком. Кресло было старого образца и служило ему многие годы исправно, повидав на своём веку не один десяток докладов, совещаний и бессонных ночных дежурств. Он уже сроднился с ним настолько, что не представлял себе кабинета без этого потёртого, продавленного в нужных местах силуэта, и оно переехало из его бывшего кабинета вместе с ним в этот, адмиральский. Он не позволил хозслужбе списать его, хотя заявки на его утилизацию подавались ими трижды. Отвечал им, что они спишут кресло в утиль только вместе с ним самим, и на этом переписка каждый раз обрывалась.