Книга Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2, страница 108 – Николай Новиков

Встречный жандарм останавливается и сочувственно качает головой.

— Не повезло вам, господин Послушник…

— Не то слово, — вздыхаю я на полтона грустнее, чем собирался, — Прямо до слёз!

Получилось почти искренне!

Во дворе, где утром два пса изучали море, заместитель мастифа лежит мордой к воде и изо всех сил делает вид, что охраняет что-то важное. Философские откровение?

Я присаживаюсь рядом, треплю его по башке и говорю вполголоса.

— Скоро наладится. Я уже работаю над этим.

— Гав. (Мы лежим.) — не оборачиваясь, отвечает он, — Гав-гав. (Возможно деяния порождают круговерть мышлений, а разум столь же важнее материи, сколь действия — разума?).

— Э-э… разберётесь.

Кошки, которые все утро шкерились неизвестно где, снова сидят на крышах с видом, будто никуда не уходили. Им я говорю то же самое, и одна, чтобы никто не усомнился в её невиновности, демонстративно вылизывает лапу и отворачивается.

Вороны на трубах тоже получают своё.

— Кар! (Рыбы бы!) — доносится сверху.

— Будет вам рыба, — обещаю я, — Скоро.

К пятому двору фраза «скоро наладится» протирается до дыр, к седьмому я сам в неё почти верю, а к девятому она звучит как угроза! Зато у слова «скоро» наконец есть хоть какая-то начинка — приют, агентство и благотворительность Эшкрофтов.

Сток под рыбным рынком я оставляю напоследок, когда набережная пустеет. Труба торчит из стены канала над самой грязью, потому что вода ушла с отливом, и выглядит так, что нормальный человек в неё заглядывать не станет. Но я кот, а коты лезут в любую дыру просто потому, что она есть! Я проверяю, что никто не смотрит, и ныряю внутрь, согнувшись в три погибели.

Внутри темно, но кошачьим глазам это не помеха.

А помните, крыс-вожак обмолвился, что тут иногда бывают трупы? Я вот помню… Идти хочется всё меньше!

Хлюп! Вода по колено, ледяная, и правый ботинок наконец догоняет левый. Равноправие, ёмаё! Выходит, вот это у них называется «сухо по-нашему сухо»… Ну спасибо!

Седой крыс-вожак встречает меня у первого поворота, на выступе повыше воды, и кланяется так низко, что усы метут камень.

— Прошу простить, — говорит он, — Условия так себе.

— Бывало хуже, — говорю я, — Я в клетке сидел за три обола.

— Мы бы дали больше, — совершенно серьёзно отвечает он.

— Учту, если меня снова будут продавать.

— Над нами сегодня ходили, — добавляет крыс своим медленным голосом, — Много сапог, много ищеек… Но вниз никто не заглянул. Запах, знаете ли, лучшая защита.

Дальше труба вываливается в круглую камеру под рынком, куда сквозь решётку в потолке падает серая полоса света, а вместе с ней и звуки. Обожжённые псы лежат на каменном приступке кучей, мордами в центр, и мастиф лежит ближе всех.

— Р-рав? (Вы придумали, что нам делать?) — рокочет он.

— Придумал, — говорю я, — Пару дней.

Слово это у меня вообще резиновое, а сколько в нём на самом деле, хрен его знает! Наверное потому мастиф и поморщил нос.

Тигр лежит в самой глубине и даже лёжа занимает полкамеры. Он тощий до неприличия! Рёбра можно считать с порога, бока впали, шкура висит, а полосы на ней растянулись и поблёкли. У морды валяются пять рыбьих хребтов, вычищенных до блеска, так что вороны слово держат. Вот только целая селёдка для трёхметровой туши это ДВА глотка, и то если не жевать.