Книга Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2, страница 105 – Николай Новиков

Я смотрю на них. Они смотрят на меня.

— Собаки… ш-ш! — дал я понять, что не люблю псовых.

Итого человек двадцать и четыре собаки, и все пришли ради моих блохастых.

Масштаб, а?

Дитрих стоит чуть в стороне, в своём чёрном плаще и с ружьём за спиной. Спокойный и вежливый.

— Ты первый, — говорит он, когда я подхожу, — Как договаривались.

— Как договаривались, — соглашаюсь я.

Чёрт, мне же всю эту делегацию живодёров вести.

Он ставит меня в голову колонны, между охотниками и ищейками, то есть туда, где слышно каждое моё слово и видно каждое движение. Сам встаёт сзади, шагах в двух.

Утро холодное, зубы вот-вот застучат, а спина у меня мокрая насквозь. Форма и без того жмёт в плечах, а теперь ещё и липнет, и швы трещат на каждом вдохе! Что за ужасный день для кота! Вот когда пригодилась бы привычка замирать, сидеть столбиком и ждать, пока все пройдут мимо.

Только нельзя. Я иду ПЕРВЫМ.

А теперь самое весёлое. Помните, что Дитрих сказал мне вчера про Нити? Что он знает, что я их вижу, и что я мог подбирать слова. Нити у него звенят на любое враньё, а значит, на сегодня у меня правила. Врать нельзя ВООБЩЕ… ни словом. Можно говорить факты, можно задавать вопросы, можно говорить «а может» и «я бы на их месте». Всё остальное отпадает.

— Выдвигаемся, — негромко говорит Дитрих у меня за спиной.

Шлёп-шлёп-шлёп! Сапоги месят лужи, ищейки рвутся вперёд, туман лезет в рот, а я иду первым и потею.

Ищейки берут след сразу. Охотник суёт им под нос клок полосатой шерсти ещё со времён подвала в пивнухе, и четыре носа разом втыкаются в мокрую брусчатку.

— Гав! (Он! Здоровенный! Хозяин, пошли, пошли, пошли! Порвём кошачью жопу!) — захлёбывается ближняя.

«Я вам порву, псины!»

Тянут они прямиком к леднику, откуда я вчера на рассвете всех выгнал. Охотники за ними, жандармы за охотниками, за жандармами зеваки.

Ворота перекошены и висят на одной петле, как и тогда, а над головой тянутся балки с ржавыми крюками. Крюки я по-прежнему терпеть не могу. Но в остальном внутри было пусто. Солома растащена до земли, шерсти ни клочка, на полу одни мокрые пятна, зато в кирпиче борозды от когтей глубиной в палец и вмятина размером с мою голову!

Дитрих тем временем обходит ледник по краю и молча заглядывает в каждый угол. Я стою у борозды и очень стараюсь быть частью стены.

Охотник присвистывает, садится на корточки и водит пальцем по борозде.

— Были тут… — говорит он, — Ночью ушли, и торопились, видишь, солому волоком тащили, вон дорожка. Пятна ещё сырые. А лапа-то… с тарелку, не меньше!

— С тарелку, — соглашаюсь я, — Минимум.

Чистая правда. Даже скромничаю, там скорее поднос.

Ищейки обнюхивают пол, подножия стен, порог и тянут дальше, на набережную, в сторону кожевенных дворов. И вот тут я включаю азарт.

— Туда! — ору я, — Смотрите, они туда тянут. Я бы на их месте туда и пошёл, там дворы, там прятаться удобно. Порт, всё же, посвободнее в застройке, здесь прятаться неудобно.

— И как бы бродячие животные это осознали? Они же животные, — прокоментировал один из жандармов рядом.

— С учётом, что они скорее всего подверглись демонофикации, то могут. При ней, если ты не знал, у животных появляется человеческая способность к мышлению! Садись, два.

— Моё дело алкашей и воров арестовывать, а не демонических животных. Я не обязан этого знать. Это вообще твоя работа, инквизитор!