Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 109 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— По праву власти моей и силе закона, коий един на сей земле, объявляю! Холопы, убившие своего хозяина, были пойманы. За совершенное преступление вы оба будете казнены.

Палача у нас штатного не было, его роль всегда выполнял кто-то из дружинников. Сегодня вызвался Богдан, всё-таки Спиридон был из его десятка. Он вышел вперед, поигрывая тяжелым топором.

Татары завыли, задергались, пытаясь отползти, но крепкие руки дружинников прижали их к плахе — наспех притащенному широкому бревну.

Я не отвернулся, просто не имел права. И пришлось смотреть, как взлетает топор, как он со свистом опускается, как брызжет кровь на чистый снег. Глухой удар. Потом ещё один. И тишина.

— Убрать, — приказал я, когда все было кончено. — Тела за ограду, в овраг. Нечего им делать в освященной земле.

Вскоре во дворе никого не осталось, только слуги сновали, ведь день только начался.

После казни мне хотелось немного развеяться. Как бы плохо не началось утро, но днём стояла на удивление ясная для конца осени погода. Первый снег, выпавший ночью, подтаял, а выглянувшее солнце подсушило землю.

— Прокатимся? — предложил я за завтраком, видя, как Алёна без аппетита ковыряет ложкой кашу.

Ее глаза тут же загорелись.

— Правда? А можно?

— Нужно, — улыбнулся я. — Не дело молодой жене в четырех стенах киснуть. И запомни — ты не птица в клетке. Хочешь чего-то — делай. Поняла?

— Эм… — улыбнулась Алёна. — Поняла. Просто, обычно отец почти никуда меня не отпускал и…

— Алён, — взял я её руку. — Я не твой отец, а муж. И у меня куда более свободные представления о том, что положено женщинам, а что нет.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — поцеловала меня в щёку Алёна.

Улыбнувшись ей, я поднялся из-за стола, сказал.

— Одевайся теплее, хоть на улице солнце, но ветер всё равно холодный.

— Да, мамочка, — произнесла Алёна и, смеясь, убежала в спальню.

— Вечером, — крикнул я, чтоб она меня слышала, — я тебе припомню и мамочку, и папочку.

Алёна высунула голову из-за дверного проема.

— Я тоже тебя люблю… — эти слова повисли в воздухе, хотя были сказаны так непринужденно. Просто… они… эти слова прозвучали впервые между нами. И, кажется, Алёна сама только поняла, что сказала, и её лицо стало краснеть.

— Я тоже тебя люблю, — с некоторой заминкой отозвался я. И решил, что прогулка может и подождать. Вот только Алёна имела другие планы.

— Ты сказал вечером мне припомнишь. Вот вечером и приведёшь своё наказание в исполнение. А сейчас, — посмотрела она мне в глаза, — княжна намерена идти на прогулку.

Немного подумав, я отпустил её из объятий и через полчаса мы уже были на конюшне. Мой верный Буран, почуяв, что я снова иду к нему, всхрапнул и потянулся мордой к карману, выпрашивая сухарь.

Рядом с ним переступал ногами, нервно кося лиловым глазом, подарок Ратибора — вороной аргамак восточных кровей. Зверь был красив, спору нет, но для меня он был… легковат. Под полным доспехом да с моим весом он бы быстро выдохся, да и нрав у него был слишком холеричный для строевого коня.

А вот для Алёны…

— Нравится? — кивнул я на аргамака.

Она подошла к коню осторожно. Протянула руку в варежке, и жеребец, на удивление, не шарахнулся, а позволил погладить себя по бархатному носу.

— Он чудесный, — оборачиваясь ко мне выдохнула она. — Как ночь. И быстрый, наверное, как ветер.