Книга Рассвет русского царства. Книга 8, страница 27 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Всё это выглядело не как свадьба удельного княжича, а как демонстрация княжеской мощи. Мария Борисовна явно решила показать всему миру… и Орде, и Литве, и Европе, что Москва теперь наследница Византии, Третий Рим. И Нижний Новгород на пару дней стал центром этой политической игры. Бедный Ярослав… он даже не представляет, в какие жернова попал.

Гул от полозьев и конского топота нарастал.

— Открывай ворота! — крикнул кто-то в дорогом доспехе с нашей стороны вниз. — Гости на пороге!

Ворота со скрипом распахнулись. И я спустился и вернулся во двор, где нашёл Алёну и, взяв её под руку, вместе со всей нашей делегацией пошёл встречать гостей.

Первыми въехали конные рынды в белых кафтанах с золочеными топориками. Они разъехались веером, освобождая проезд. Следом вкатились огромные сани, больше похожие на дом на полозьях, обитые алым, как кровь, бархатом. Золотые кисти раскачивались в такт движению, шестёрка белых коней всхрапывала…

Сани остановились точно напротив крыльца.

Дверца возка отворилась. Слуга в богатой ливрее проворно откинул подножку и замер в поклоне.

Сначала показалась маленькая ножка в сафьяновом сапожке, отороченном мехом. А затем на свет божий вышла она.

Софья Палеолог.

Я с интересом вглядывался в её лицо. Исторические портреты часто врут, летописцы приукрашивают. Какая она на самом деле? Зоя-Софья, племянница последнего императора Константина XI?

Она оказалась невысокой. Плотная тёмно-вишнёвая шуба, отороченная соболем, скрывала фигуру, но даже так было видно: девица в теле. Не толстая, нет. Сбитая, крепкая… я бы так сказал. В пятнадцатом веке худоба признак болезни или нищеты. А упитанность свидетельствовала о здоровье, достатке, способности рожать крепких наследников.

Она подняла голову. И у меня появилась возможность лучше рассмотреть её.

Большие, тёмные глаза. Густые чёрные брови вразлёт. Аккуратный нос, чуть пухлые губы. Густые тёмные волосы были убраны под расшитый жемчугом обруч, но пара непослушных волнистых прядей выбилась и лежала на щеке.

И тут меня словно током ударило. Я едва сдержал неуместную ухмылку.

— «Чёрт побери, да она же вылитая Гермиона! То есть, Эмма Уотсон. Только если ту хорошенько откормить пирогами да сметаной, добавить округлости в щеках и бёдрах, убрать голливудский лоск и добавить византийской монументальности. Тот же разрез глаз, тот же упрямый подбородок, тот же внимательный, оценивающий взгляд умной женщины, которая знает себе цену».

Она оглядела двор, задержала взгляд на князе Андрее, скользнула по мне и Алёне равнодушным взором и упёрлась глазами в Ярослава.

Ярослав стоял в своём парадном кафтане, расшитом золотом так густо, что тот, казалось, стоял колом. Он выглядел совсем мальчишкой. Красивым, статным, но мальчишкой, который тайком нарядился в отцовские доспехи. Его пальцы нервно сжимали шапку с собольей опушкой.

Но надо отдать ему должное, он и не думал бежать. Сделав глубокий вдох, он шагнул вперёд, спустился по ступеням и поклонился невесте в пояс.

Софья чуть склонила голову в ответ. Жест скупой, царственный, но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. Видимо, жених пришёлся ей по нраву. Или просто была рада, что долгая, изматывающая дорога наконец закончилась.

Ярослав выпрямился. И его голос звонко раздался по зимнему двору.