Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 72 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Мурза, — сказал я Кара-Булату, — ты и твой сын, мои гости. Поговорим позже.

По тому, как дрогнуло его лицо, я понял… он тоже умел считать. И слово «гости» перевёл правильно.

* * *

Но и на этом Казань не сдалась.

Город дрался всю ночь. Дрался и всё следующее утро… у ханского двора, за внутренней стеной, засели остатки гвардии и те из мурз, кто решил умереть красиво. Но красиво не получилось… гранаты в ворота, подкатили рыси и… выстрелили в упор. Рукопашная длилась меньше часа.

Семён, к слову, нашёлся ещё ночью, и спрашивать с него оказалось не за что. Это он командовал затворить створки, когда я сорвал голос у ворот… сам, руками, вместе с воротными, наваливался на брус. А Ивана на вал привели дядья.

Пока Семён держал ворота, Дмитров с Меньшим решили, что Великому князю полезно посмотреть, как воюет его воевода…

Разговор с князьями я отложил на потом.

Под утро второго дня ко мне прискакал посыльный от Пронского.

— Воевода! Ханский дворец взят! Мурзы просят пощады! Город наш!

— Слава Богу, — выдохнул я.

Двести с лишним лет отсюда ходили за полоном. Отсюда уводили наших баб и детей на рынки Кафы и Астрахани. И вот… город наш.

Дальше были три дня, о которых в летописях напишут одной строкой, а я запомню в подробностях.

Три дня и три ночи войско брало своё. Из дворов выкатывали бочки и выносили ковры, гнали скот, потрошили лавки и амбары. Ханскую казну я опечатал в первый же час и поставил к ней курмышских… туда войсковая вольница не совалась. Мечети трогать я запретил и… двоих особо набожных грабителей выпороли перед строем у главной мечети, на глазах у казанцев.

Резать мирных запретил тоже. Насколько эти запреты соблюдались по глухим переулкам… не буду врать, что полностью. Война есть война, и святых в моём войске служило немного.

Но главным делом этих трёх дней был не только грабёж.

Полоняники. Наши, русские, угнанные за годы набегов. Их в городе оказалось больше, чем я думал… и прятали их казанцы отчаянно. В погребах, в ямах под сараями, в сенных кучах. Проиграв войну, потеряв хана и стены, эти люди всё равно не желали отдавать живой товар.

Пришлось объяснять. Я отдал приказ, простой и людоедский. Дворы обыскивать до земли и, если полоняника находят спрятанным, а хозяин не выдал его сам… хозяина вешать. На его же заборе, чтобы соседи видели.

Повесили в первый день девятерых. Во второй троих. На третий день полоняников стали выводить к нашим караулам сами, без обысков…

Всего из погребов и ям мы подняли за две тысячи душ… мужики, бабы, дети, родившиеся уже здесь, в неволе, и по-русски знавшие три слова. Одна старуха всё трогала кольчуги моих дружинников и спрашивала: не сон ли? Её увели двадцать лет назад, из-под Мурома.

Ради вот этого, если совсем честно, всё и затевалось.

Счёт войне подвёл Ярослав, на третий вечер, с восковой дощечкой в руках.

— Наших убитых тысяча шестьсот сорок, — читал он. — Раненых за три с половиной тысячи, из них тяжёлых сотен семь. Фёдор говорит, половину тяжёлых вытянет… у них там с Матвеем третьи сутки без сна. Казанцев побито тринадцать тысяч, это только в городе, кого сочли. Пленных девять тысяч с лишком, с ополчением вместе.

Я слушал и кивал. Тысяча шестьсот сорок. За город, который «не брал никто и никогда»… по меркам этого века цена была почти невозможная, любой европейский вояка сказал бы, что я вру. Потому как потерь должно было быть больше.