Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 8 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Князь, — сказал я Ивану тихо, — этот привёл всё, что у него было. Два года неурожай, коломенский край вымокал, я проверял у боярина Ощеры по податным спискам, там недобор по всем деревням. Он людей кормит, а на коней и брони казны нет. Но он пришёл сам, хотя мог бы отсидеться дома.

— И что это значит? — спросил Иван так же тихо.

— Это значит, что он тебе верит, — сказал я. — Верит, что ты разберёшь, где нужда, а где лень, и не накажешь за нужду. Такой человек пойдёт за тобой в степь на тощем коне и не побежит.

Иван слушал молча. Потом посмотрел на боярина.

— Коней и брони казна докупит у воеводы Строганова, — сказал он. — Из трофейного запаса. Сочтёмся после Сарая, с добычи. Людей береги. Благодарю, что пришёл.

Боярин поклонился так низко, что я испугался, как бы он не свалился с седла.

Мы поехали дальше, и Иван ничего не сказал. Только через несколько сотен шагов спросил.

— А сколько таких?

— Которых я знаю… пятеро, — ответил я. — Со всеми я говорил. У всех одно. Неурожай, скот, долги, но все пришли сюда, надеясь на твою справедливость.

Он кивнул и больше не спрашивал. Но когда мы подъехали к следующему такому, он выслушал меня до конца, не перебивая, и сказал почти то же. Казна докупит. Сочтёмся. Благодарю.

Хромой, Степан Михайлович, тоже был среди них. После того, как Мария отобрала у него половину имений за слухи о моём колдовстве, он сидел тихо, и людей у него осталось мало. Привёл сто сорок воинов и сам впереди в кольчуге, которая, судя по виду, помнила ещё его отца. Иван его знал и долго на него смотрел. Я не сказал ничего. Иван сам сказал «благодарю» и поехал дальше.

А потом были те, за кого я не заступался.

Потому что иначе как саботажем это назвать было нельзя.

Мамон.

Он обещал по росписи четыреста человек, а привёл двести семьдесят. Объяснил, что «остальные в дороге, догонят». Коней привёл хороших, своих… а вот у людей брони не было почти ни у кого. Стояли в кожухах и тегиляях. Саней за строем я насчитал пятнадцать. Пятнадцать на двести семьдесят. На сорок дней.

И при этом Мамон был в зерцале, на аргамаке, и ещё два таких же аргамака вели за ним в заводе.

Я не стал ничего шептать. Иван сам всё видел. Он посмотрел на строй, потом на Мамона, потом на сани, и я видел, как у него дёргается скула…

— Боярин Мамон, — сказал Иван, — сколько обещал по росписи?

— Четыреста, Великий князь. Остальные…

— В дороге. Я слышал. — Иван смотрел на него сверху вниз, хоть и был в седле ниже. — Сани где?

— Так, Великий князь, зачем же сани? Казна же кормит. Кухни вон стоят.

— Кухни варят то, что в них положат, — сказал Иван, и я отметил, что это моя фраза, слово в слово. — А положит туда каждый своё. Так было в росписи. Ты роспись читал?

Мамон молчал.

— Читал, — сказал Иван за него. — Ты на Думе был, когда её оглашали. Так в чём дело?

Великий князь немного помолчал, потом с гневными нотками в голосе сказал.

— Дружина твоя идёт в обозное охранение. Сзади. До Казани. Там посмотрим. Доля с добычи тебе половинная. И пятьдесят рублей в казну на котлы, до выхода. Не будет пятидесяти рублей, пойдёшь без доли вовсе.

Я видел, как по лицу Мамона прошла волна, в которой был и гнев, и неверие и возмущение. Обозное охранение для боярской дружины было позором. Не наказанием, а именно позором. Но спорить он не стал. Поклонился и отъехал к своим.