Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 9 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

(От авторов. Постановка дружины в обоз в качестве наказания имела на Руси долгую историю. Обозное охранение считалось делом холопов и «чёрных» людей, и знатный человек, поставленный туда, терял лицо перед равными. При этом жизни и имуществу ничего не грозило, и родня не могла сказать, что князь притесняет род. Наказание было болезненным ровно настолько, чтобы запомниться.)

Таких, как Мамон, было ещё четверо. Двое привели меньше половины росписи. Один привёл людей с одними копьями и щитами, и при этом сам сидел на коне в золочёном доспехе. С ним Иван говорил особенно долго.

У всех четверых была одна общая черта. Сами они были одеты, как на свадьбу, а люди их как попало. Это была не нужда. Это было «и так сойдёт, авось князь не заметит».

Князь заметил.

Всем четверым он сказал примерно то же, что Мамону. Кому обоз, кому половину доли, кому вира в казну. Одному, тому, что с золочёным доспехом, велел этот доспех снять и отдать в заклад Ощере до конца похода, а самому идти в кольчуге, как все его люди. Вот тут по рядам впервые прошёл смех, негромкий, но я его услышал. И увидел, как Иван чуть заметно улавливает этот смех и понимает, что его слова отозвались в сердцах воинов.

Жестоко он никого не наказал. Никого не выгнал, никого не посадил в поруб, ни у кого ничего не отобрал. Я ему так и советовал: до похода ссориться с боярами нельзя, люди нам нужны были все. Но каждый из этих четверых теперь знал, что Великий князь, тринадцатилетний, справедлив.

И это, по-моему, было важнее любой виры.

Потом мы подъехали к моим.

Честно признаться, я старался смотреть на них спокойно. Как на любой другой полк, но не получалось.

Тысяча двести человек стояли в три линии, конные, и стояли так, что между рядами можно было протянуть шнур. Кони под тёмными попонами, одной масти в каждой сотне, потому что Богдан ещё летом рассортировал их по цвету. Да, позёрство, но блин… оно действовало. И надо было видеть завистливые взгляды других воинов.

На всех до последнего новика были кирасы из тигельной стали. Шлемы с бармицами. Наручи. Под кирасами кафтаны серого сукна, одного цвета и покроя, и поверх кирас на каждом лежали плащи из воскового полотна, тоже серые, которые не мокли и не продувались и которые потом будут служить им ещё и подстилкой в снегу. У каждого сабля. У каждого арбалет в чехле у седла, и колчан с болтами. У сотников, десятников и ветеранов, у сотни с лишком человек, за поясами торчали рукояти пистолей. Те первые сто, что я раздал неделю назад. И у каждого на груди, на кирасе, была выбита моя буква.

За строем ровными рядами стояли сани. Кухни, которые шли в головах, дымили. Кузницы с поднятыми мехами. Сани с шатрами. Сани с бочками пороха под двойной охраной. Гуляй-города, разобранные, увязанные, по росписи. Лекарские сани, где Фёдор уже о чём-то ругался с Инной, и я слышал их голоса с холма. Да, её тоже взяли с собой, а их дочь Света осталась жить у меня в доме, где меня подменял Григорий.

Богдан выехал вперёд и назвал число.

Иван долго молчал. Смотрел вдоль строя, и я видел, как он переводит взгляд с моих воинов на тех, кого мы только что объехали. Потом обратно.

— Это всё из Александрийска? — наконец спросил он.

— Все, князь, — сказал я.

— Сколько это стоит?