Книга Восьмое министерство, страница 76 – Константин Набутовский

Так что ровно в шесть МИРА бодро сообщила мне, что я проснулся и вежливо предложила выбрать один из двух рационов — «утренний стандартный» или «утренний облегчённый +». Я проигнорировал оба варианта и достал ещё из первых запасов очередную банку тушёнки с привычными уже 89 процентами «одобрения». На вкус — как резиновая совесть. Но привыкаешь, особенно если голоден. Честно, поначалу я обращал внимание на эти проценты. Теперь — нет. Привыкаешь, как к занозе, которая так давно сидит, что уже просто стала частью тебя.

Кофе — две плюс две. Скорее из принципа, чем из вкуса. Впрочем, именно две ложки местной растворимой пародии хотя бы немного приближали вкус к нормальному, привычному. Господи, как же я соскучился по тому, родному кофе!

Хорошо ещё, что я не курю. Представляю, какой у них тут табак…

Пока вода закипала, я прислушался: город уже жил, но звука этого не было слышно. Даже пульс Эха — гул вентиляторов — будто растворился в воздухе. Я уже давно понял, что тишина тут — тоже инструмент. Она ведь создаёт иллюзию безопасности. А любая иллюзия, повторяемая ежедневно, рано или поздно становится нормой.

Но почему-то именно сегодня тишина показалась мне особенно громкой.

За окном — ровный серый свет. Под куполом никогда не бывает настоящего утра. Рассветом, настоящим рассветом, понятное дело, тут тоже и не пахнет.

После завтрака я лежал и смотрел в потолок, вспоминая вчерашний вечер. Глаза Нины — как два зеркала, в которых отражался купол и озеро. И вот парадокс: в городе, где всё рассчитано, как в лаборатории, единственное, что не поддавалось расчёту — это её взгляд. Вчера он жил своей жизнью, не по алгоритму.

И её тихий голос и вопрос — «Это любовь, да?»

Я снова почувствовал то же, что и вчера там, у воды — как будто что-то дрогнуло внутри… Проснулось.

Я не заметил, как задремал.

Ровно в восемь разбудил звонок в дверь: приехала Нина. Я только усмехнулся — всё снова вернулось в привычный ритм. Интересно, а как она провела ночь?

Я наспех застегнул рубашку и подошёл к двери. Нина стояла на пороге, как в первый день — собранная, сдержанная, будто между нами вчера ничего и не было. На лице — привычная серьёзность. Вот это умение — выключить эмоцию одним движением. Да нет, не просто умение. Талант! Я, например, до сих пор так не умею. И, если честно, не хочу.

— Доброе утро, — сказала она, чуть отводя взгляд.

— Доброе, — ответил я. — Проходи.

Она шагнула внутрь, аккуратно переступив через порог. Я машинально отметил: движения были чуть медленнее обычного. Осторожнее. Нет, это не была растерянность — именно осторожность. Как будто она боялась сделать что-то неправильно — или, наоборот, слишком правильно.

— Едем сразу к Громову, — сказала она, проверяя что-то на своей карточке. — Тошин сообщил, что будет ждать у него.

Я кивнул.

— Отлично. Тогда поехали.

Пока я собирался, она стояла у окна, глядя на город — неподвижно, как будто боялась спугнуть пародию на утро. Свет купола мягко ложился на её волосы, и в окне, в отражении я видел её лицо — спокойное, собранное. Нина молчала, но я чувствовал, как в ней борются два мира: холодный, правильный, привычный — и тот, новый, живой, что вчера впервые проснулся у озера.

Она просто выбрала не показывать этого.

Молчал и я — не хотел спугнуть то, что ещё не успело сформироваться в чувство.