Книга Смерть в его глазах, страница 66 – Ульяна Соболева

Слова падали одно за другим, и голова наполнялась знакомым гулом. Белый свет. Ремни на запястьях. Голос, спрашивающий, кому принадлежит моя верность. Игла, входящая в вену. Я не видел этого ясно — только обрывки, похожие на стекло, утонувшее в чёрной воде. Попытаешься схватить — распорешь ладонь и всё равно ничего не удержишь.

— Ты лжёшь.

— Конечно. Так проще. Дарина лжёт. Я лгу. Записи на вашей камере лгут. Один Лис говорит правду, особенно когда за каждое правильное слово тебе дают воду и позволяют спать.

Я ударил ладонью по столу. Пустой магазин пистолета подскочил на металле и со звоном упал на пол.

— Имена.

— Семья.

— Что?

— Мои сообщники — твоя семья. Все, кого ты предал.

Он подался ко мне, не отрываясь от стула; даже это движение далось ему тяжело. В его лице не осталось сарказма, только боль — такая голая и взрослая, что я предпочёл бы удар. Ненависть можно выдержать. Слёзы в глазах сына превращали кости в труху.

— Ты вернулся не к нам, — сказал Яков. — Ты вернулся против нас. Отдал Лису людей Вороновых. Стоял и смотрел, как их убивают. Приказал уничтожить убежище, где могла быть Дарина. Потом запер её, морил голодом и требовал доказать, что она любит тебя, пока сам методично делал всё, чтобы она умерла.

— Я остановил операцию, когда узнал, что она внутри.

— После приказа.

— Запись могла быть изменена.

— Какая удобная роскошь — сомневаться в собственном преступлении и верить в чужое.

Я стиснул челюсти. В висках ломило, по позвоночнику полз холод. Первые двадцать лет моей жизни оставались пустотой задолго до того, как Лис получил меня в руки. Они с Громовым не могли подделать то, чего не знали. Зато они могли взять сохранившиеся воспоминания о пятнадцати годах брака, обрезать их до удобного кадра и повторять ложное объяснение, пока оно не станет единственным смыслом. Я видел лицо человека, которому приказал зачистить сектор, и помнил свою уверенность: там боевики, предатели, угроза. Не помнил только, откуда взялась эта уверенность. Теперь у неё появились даты, дозы и подписи.

— Люди Вороновых погибли не только из-за меня.

— Но ты был тем, кому они доверяли.

— Я не помню их.

— Они тебя помнили. В этом и разница.

Яков произнёс несколько имён. Медленно, с паузами, словно не перечислял погибших, а укладывал передо мной тела. Одного я видел на фотографии из дела, другого — на записи зачистки, третий не вызвал во мне ничего, кроме мучительного ощущения, что когда-то мы смеялись за одним столом. За каждым именем шёл человек: кто вынес раненого ребёнка, кто остался прикрывать отход, кто до последней секунды не стрелял в моих бойцов, потому что верил — Максим разберётся. Не разобрался. Отдал приказ и позволил чужой уверенности заменить собственную совесть.

— Хватит, — сказал я, но голос прозвучал глухо.

— Нет. Ты хотел сообщников — получай. Они все были твоими сообщниками, пока ты не сделал их мишенями. И знаешь, что самое мерзкое? Они оправдывали тебя даже тогда. Говорили, что это не Максим, что тебя сломали, что настоящий ты никогда бы не приказал стрелять. А я их ненавидел за эту веру. Потому что они умирали, защищая человека, который пришёл их убивать.

— Я сказал, хватит.

— А я пять лет хотел сказать тебе это в лицо. Ты исчез и оставил Дарину собирать семью из осколков. Потом вернулся против нас и снова разбил её — уже своими руками. Ты знаешь, как она ждала? Не у окна в белом платье. Она ждала тебя в больницах, моргах, на допросах, среди детей, которым нельзя было показать, что мать тоже боится. Она не позволяла нам произносить о тебе плохо. И вот её награда: ты вернулся, чтобы назвать её шлюхой и предательницей.