Книга Смерть в его глазах, страница 63 – Ульяна Соболева

— Ты мог стать полезным.

— А вы могли стать людьми. У всех бывают несбыточные мечты.

Он присел, взял накопитель двумя пальцами и покачал перед моим лицом.

— Ради кого? Ради женщины, которая тебе не мать? Или ради мужчины, который от тебя отказался?

Я дёрнулся так резко, что охранник впечатал меня щекой в пол. Кровь из рассечённой губы размазалась по белой плитке — яркое пятно на стерильности их преступлений.

— Она моя мать, — проговорил я, чувствуя, как зубы режут разбитую губу. — А он не отказался. Вы вырезали ему память.

— Удобная версия для брошенного ребёнка.

— Удобная версия лежит у тебя в руке.

Улыбка исчезла. Меня подняли за плечи и потащили из лаборатории. Ноги слушались плохо, перед глазами темнело, но я считал двери и повороты. Два шлюза, коридор, лифт, снова коридор. Если выберусь, смогу вернуться. Если не выберусь — Карина хотя бы узнает, где искать.

Меня бросили в комнату без окон. Металлический стол, два стула, камера в углу. Та самая геометрия унижения: человека сажают под свет, отбирают время, имя и право не отвечать, а потом называют признание добровольным. Мужчина сел напротив.

— Назови сообщников.

— Начнём с твоей матери. Она точно подозрительно воспитала.

Он ударил меня один раз тыльной стороной ладони. Висок отозвался тошнотой, и я понял, что ударился при падении сильнее, чем думал. Я медленно выпрямился и улыбнулся окровавленным ртом.

— Теперь вижу семейное сходство.

— Кто дал код лаборатории?

— Господь. Сказал, у вас тут кризис морали.

Он не стал бить второй раз: приказал охране опрокинуть стул и держать меня на полу. Впервые я испугался не смерти, а того, что не успел передать документы. Лис очистит сервер, сменит препараты, а Дарина увидит, как человек, которого она искала все эти годы, второй раз исчезает у неё на глазах. Меня подняли и снова посадили.

— Лис предлагает тебе последний шанс, — сказал мужчина. — Запишешь признание, что действовал по приказу Максима Воронова. Расскажешь, как он послал тебя украсть препараты, чтобы скрыть зависимость и подготовить переворот.

Я рассмеялся. Каждый вдох резал рёбра.

— Вы даже ложь заставляете детей писать за взрослых.

— Подпишешь — увидишь мать.

— Она не ваша валюта.

— Для тебя — единственная.

Он показал фотографию Дарины в комнате допросов. Она сидела боком, защищая ладонью заметный живот. Губы были плотно сжаты, лицо заострилось после голода. Я думал о нерождённой сестре, о низком железе у матери и о том, что каждый её отказ в этой комнате стоит сразу двух жизней.

— Позвони ей, — предложил мужчина. — Скажи, что хочешь жить. Она прикажет тебе подписать.

— Нет.

— Уверен?

— Она прикажет мне не становиться вами.

Он убрал телефон, но фотография осталась перед глазами. Я понял, почему Лис годами побеждал людей: он не ломал самые слабые места, он заставлял нас самих давить на них, выдавая любовь за рычаг, верность — за глупость, семью — за уязвимость. Только он ошибся в одном. Дарина вырастила меня так, что её любовь могла причинить мне любую боль, кроме позора стать оружием против неё.

Он подвинул бумагу. Внизу оставили место для моей подписи. Я читал строки и чувствовал, как во мне поднимается ледяная ясность. Вот для чего меня впустили. Не поймать шпиона — создать свидетеля. Сын должен был подтвердить, что отец преступник. Кровь Вороновых должна была собственноручно захлопнуть крышку гроба над Максимом. Я взял ручку. Мужчина расслабился на долю секунды. Я вогнал ручку ему в ладонь.