Книга Смерть в его глазах, страница 101 – Ульяна Соболева

— Обычно отцы не находят сыновей с подозрением на сотрясение после собственного допроса.

Это была первая фраза, в которой он не спрятался за Лисом, препаратами или чужим приказом. Я посмотрел на кровь Громова на его манжете и вдруг понял, почему Максим не успел переодеться. Он пришёл сразу, как получил моё сообщение. Не закончил работу у тоннеля, не умылся, не собрал более удобную версию себя.

— Ты мог не приходить, — сказал я.

— Мог.

— Но пришёл.

— Не заставляй меня произносить очевидное. Врач всё равно запретил тебе разговор.

Уголок моего рта дрогнул. Врач тяжело вздохнул, будто именно наша семья была самым безнадёжным случаем в его практике.

— Я буду получать три сообщения, — сказал Максим. — Отряды остановлены. Дарину осмотрел акушер. Тебя перевели в центральный лазарет без людей Громова. Только это, пока врач не разрешит больше.

— А если Лис пошлёт к нам своих?

— На твоём посту останутся двое моих людей и врач. Список допуска я подпишу при тебе. Никто не даст тебе лекарство без имени, упаковки и назначения независимого специалиста.

Врач поднял бровь.

— А теперь оба замолчали. Ему пора на контрольное обследование.

Максим подписал короткий список, который принёс охранник, и положил ручку возле моей здоровой ладони, чтобы я видел каждую фамилию. Я не стал просить копию. На сегодня хватало того, что отец впервые не потребовал поверить ему на слово.

Когда каталку развернули к выходу, Максим отступил, освобождая дорогу. Я ждал, что он вернётся к терминалу, но он прошёл рядом до самого шлюза медицинского коридора. Там остановился, потому что гарнитура снова ожила, и наклонился ко мне так, чтобы слышал только я.

— Ты сделал правильно, что позвонил.

Я не успел ответить. Врач повёз меня дальше, а Максим остался под тусклым светом бокса — с чужой кровью на форме и моим предупреждением в руке. Впервые он не похоронил ни то ни другое только потому, что ему было больно смотреть.

За шлюзом к каталке присоединился охранник. На полпути его рация ожила. Мужчина выслушал, закрыл микрофон ладонью и сообщил мне ровно то, что обещал: отряды остановлены, инженер и сапёр вызваны, перевод согласован с независимым врачом. О маме новостей ещё не было. Я хотел спросить, кто пошёл к тоннелю и где они сейчас. Не спросил. Максим дал мне тонкую нить доверия, и я впервые не дёрнул её на себя.

На повороте я увидел дверь комнаты, где держали Дарину. Мама сидела за стеклом с блокнотом на коленях. Худая, бледная, с заметным под свитером животом и теми самыми сиренево-голубыми глазами, которые смотрели на меня с безусловной любовью столько, сколько я её помнил.

Максим не бросился меня обнимать. Он выслушал, пришёл к моей кровати и послал людей к той решётке, о которой я говорил. Это было меньше, чем хотел сын, и больше, чем отец позволял себе дать за годы порознь. Радич приостановил вход, но дольше тридцати минут ждать не будет.

Я показал на блокнот, затем сложил пальцы знаком нашей старой детской азбуки: «Тоннель. Ловушка. Все». Мама поднялась и прижала ладонь к стеклу. Я накрыл её руку своей здоровой ладонью с другой стороны. Независимо от того, кому она доверяла, она умела превращать страх в действие. Мне нужна была именно эта её способность. Я посмотрел ей в глаза и одними губами произнёс: