Книга Смерть в его глазах, страница 102 – Ульяна Соболева

— Мама, мне нужна твоя помощь.

Глава 20

Слово «ловушка» осталось на моих пальцах даже после того, как каталка с Яковом скрылась за поворотом. Я смотрела на пустое стекло и видела его кисть в шине, бледное лицо и упрямый излом рта. Он успел передать главное. Значит, Максим либо уже знал, либо был единственным, кто ещё мог остановить людей у входа.

Я села за стол и открыла блокнот. Дверь была заперта, за ней оставался часовой, но руки мне больше не сковывали. Максим снял наручники ещё после медицинского сектора. Свободой это не было. Он просто перестал приковывать мать своих детей к мебели.

Колонна везла нас сюда при дневном свете. Через узкое окно я видела северный склон, склад с выцветшей табличкой и ряд вентиляционных решёток. Водитель дважды сбрасывал скорость перед свежим шлагбаумом. Над решётками блеснули новые камеры, у обочины остались широкие следы грузовых шин. Это были не координаты и не готовая схема. Только то, что я успела увидеть сама.

Я нарисовала дорогу по поворотам, рядом написала, где броневик тормозил, где двигатель натужно выводил машину на подъём, где под колёсами менялся звук. У склада поставила вопросительный знак. Я не знала, что было внутри. Зато знала, что заброшенные места не охраняют новыми камерами и не расчищают к ним дорогу после снегопада.

Девочка под сердцем двинулась. Я прижала ладонь к животу и попросила её подождать со страхом. Мне нужно было оставить Максиму не красивую материнскую мольбу, а признаки, которые его люди могли увидеть, снять и потрогать своими руками.

Когда дверь открылась, я уже исписала пять страниц. Максим вошёл один. На чёрной форме темнела чужая кровь, на ладонях засохли бурые разводы. Он закрыл дверь, но не приблизился.

— Громов мёртв, — сказал он. — Перед выстрелом он назвал Захарского и признал, что помогал ему ломать меня бессонницей, препаратами и болью.

Я смотрела на кровь человека, который столько лет прикрывал убийства белым халатом, и не чувствовала торжества. Только усталость и новый страх: мёртвый врач больше не мог ответить, где ложь ещё продолжала работать вместо него.

«Кто его убил?» — написала я.

— Стрелок с крыши. Его ищут. Последние слова Громова записаны, но он умер раньше, чем назвал сообщников. Теперь придётся отделять то, что он признал, от того, чем пытался купить себе жизнь.

Он замолчал, потом кивнул на блокнот.

— Яков успел передать тебе предупреждение.

Я написала крупно: «ОН ПОПРОСИЛ МЕНЯ ПОМОЧЬ».

— Разница только в слове.

«ДЛЯ ТЕБЯ — ДА. ПОЭТОМУ ТЫ ДО СИХ ПОР ЗДЕСЬ».

Его рот искривился. Не улыбка — память о ней, слишком быстро стёртая мыслью о людях, движущихся к северному тоннелю.

— Дай блокнот.

Я прижала его к груди.

— Дарина.

«СНАЧАЛА СКАЖИ, ЧТО НЕ ТРОНЕШЬ ЯКОВА».

— Он напал на охрану и вышел на закрытый канал.

«ОН СПАСАЕТ ТЕБЯ».

— Или ведёт меня туда, куда нужно Лису.

Я перечеркнула последние слова так яростно, что прорвала бумагу, и написала ниже: «ЯКОВ — ТВОЙ СЫН. НЕ ИНСТРУМЕНТ ЛИСА. НЕ МОЯ МАНИПУЛЯЦИЯ. НЕ ОШИБКА. ТВОЙ СЫН». Максим прочитал. Его лицо не изменилось, зато рука медленно сжалась в кулак.

— Я уже назвал его сыном.

У меня перехватило дыхание. Я представила Якова, который ждал этого слова половину жизни. Представила, как оно прозвучало между ними — наверняка не нежно, не правильно, не вовремя, потому что Максим никогда не умел отдавать самое важное без боли. Слёзы обожгли глаза, но я заставила себя продолжить.