Книга Смерть в его глазах, страница 100 – Ульяна Соболева

Максим перевёл взгляд на меня. Раньше за такую фразу он потребовал бы полную схему, имя отправителя, способ шифрования — всё, чего у меня не было. Теперь он спросил иначе:

— Что ты видел сам?

— Новые камеры над старыми решётками. Свежий кабель, уходящий под землю. Расчищенный подъезд к складу, который по плану заброшен. Ещё видел карту, слишком удобно оставленную там, где я должен был её найти.

— Заряды?

— Нет.

— Баллоны, защитные костюмы, вооружённых людей у входа?

— Нет. Я не знаю, чем именно там закроют тоннель. Может, вообще ничем. Но Лис сам подвёл меня к вашему каналу и рассчитывал, что я позову семью по готовому маршруту. Этого достаточно, чтобы не вести туда колонну вслепую.

Я ожидал, что он усмехнётся на очередное «не знаю». Максим лишь кивнул. Ненавижу признавать, но иногда человек становится страшнее именно тогда, когда перестаёт изображать всеведение.

Дежурный офицер вошёл с папкой и остался у порога по требованию врача. Оказалось, камеры над вентиляцией два часа назад вывели на отдельную линию приказом заместителя Лиса. Монтажная бригада числилась в жилом секторе, хотя пропуска отмечались у северного склона. Максим не назвал это доказательством ловушки. Он потребовал поднять исходный наряд, найти самих монтажников и сравнить энергопотребление склада с показаниями главного щита. Потом взял гарнитуру.

— До отдельного приказа ни один человек не входит в тоннель. Первая группа остаётся у внутреннего периметра и никого не задерживает без оснований. Вторая поднимает съёмку подъездной дороги. Третья идёт только с инженером, сапёром и дистанционной платформой. Никаких касаний кабеля и вентиляции. Доклады мне раздельно.

Офицер повторил приказ. Из динамика посыпались подтверждения. Максим слушал каждое, пока врач не заслонил ему экран ладонью.

— Всё, — сказал врач. — У пациента усилилась тошнота.

— Я нормально себя чувствую.

Он даже не удостоил меня взглядом. Проверил зрачки фонариком, велел технику совсем погасить дисплей и опустил изголовье на несколько сантиметров. Затем поправил ремень, удерживающий шину, и спросил, не стало ли труднее дышать. Я ответил, что труднее стало только терпеть окружающих.

— Прекрасно. Раз раздражительный, значит, в сознании. Но говорить закончил.

Максим снял гарнитуру и положил её на стол за стеклом. Он мог уйти вместе с офицером: ловушка была важнее семейной сцены, а у него наконец появилось дело, где все приказы слушались. Вместо этого остался у кровати, пока врач записывал показатели. Не касался меня, не задавал вопросов. Просто стоял рядом, и от его молчания было теснее, чем от любых наручников.

— Радич остановил вход ненадолго, — сказал я врачу, потому что отцу мне говорить уже запретили. — Мне нужно остаться на связи.

— Нет, — ответил Максим. — Дальше связь держу я.

— Потому что я твой пленник?

Его лицо дёрнулось, будто я попал в старый перелом.

— Потому что ты мой сын.

Вот так. Без объятий, без покаянной речи, без той невозможной гордости, которую я годами придумывал вместо него. Он назвал меня сыном, чтобы отобрать гарнитуру и уложить обратно в постель. И всё же внутри меня что-то маленькое, жалкое, ещё двенадцатилетнее потянулось к нему обеими руками.

— Для первого признания мог выбрать повод получше. Обычно после слова «сын» не добавляют: «а теперь замолчи».