Онлайн книга «Юрист с Рублёвки. Том 2»
|
«Моя» картина висела в дальнем углу зала, на отдельной витрине, в стороне от остальных лотов. В каталоге значилось: «Лот 38. Безымянный любительский пейзаж. Масло, холст. 40 × 50. Эстимейт: 50 000–70 000. Стартовая цена: 50 000. Провенанс: из частного собрания». И теперь у меня хотя бы было право поднять номер и попытаться забрать её… — Безымянный, — пробормотала статная женщина, которая появилась за моей спиной. — Странно, что такое… — «такое» она произнесла с явным неодобрением, — вообще висело в коллекции Громова! Я стоял перед ней и молчал, не реагируя на колкие слова. — Не стойте так близко к витрине, — послышался голос справа. — Стекло запотеет. Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет шестидесяти пяти, может, семидесяти. Высокий, худой, в тёмно-сером костюме, который сидел на нём так, будто был сшит для другого человека — чуть широк в плечах, чуть длинен в рукавах. — Простите, — я отступил на шаг. — Ничего, — он посмотрел на меня, потом на картину. — Вы интересуетесь этим лотом? — Скорее, случайно обратил внимание. Оценка удивляет… — Ничего удивительного, — сказал мужчина. — Это работа Ольги Петровны Громовой. Она не была профессиональным художником, ну и это же из личной коллекции покойного. Я думаю, она висела у него как память о матери. Жалко, что так получилось… «Хм… Слишком уж он хорошо знает мою маму…» — Откуда вам это известно? Здесь же не указан автор. — Я видел эту работу ещё незаконченной, — ответил он. — Старый дом, яблоня и трое детей — такое не перепутаешь. Ольга не подписала лицевую сторону, поэтому для каталогизатора это оказался просто любительский пейзаж. А я знал Ольгу лично. Она жила на улице Строителей, в маленькой квартире, и учила меня понимать стихи. Я тогда был студентом — трудным, заносчивым, из тех, кого сейчас называют токсичными. Она поставила меня на место — не грубо, а так, что я запомнил на всю жизнь. — Вы её ученик? — Был им. А потом — другом, насколько это возможно. Она была удивительным человеком. Тихим, упрямым, с чувством собственного достоинства, как и её сын. Я помню Ольгу, и я помню, как она писала… А я тоже помнил. И сейчас, глядя на эту картину, вспоминал, как мама ставила мольберт на кухне, у окна, когда думала, что никто не видит. Она писала быстро, не на холст глядя, а в окно. Как будто копировала не пейзаж, а состояние. — Как вас зовут? — спросил я. — Михаил Сергеевич Ларин. — Михаил Сергеевич, — я заговорил осторожно, потому что каждое слово могло выдать то, чего Смирнов не должен был знать. — А её сына вы знали? — Нет. Артур был намного моложе. Он родился, когда я уже окончил университет. Я знал его по газетам и разговорам коллег. Я ведь тоже из юридического мира — много лет был судьёй. Громов работал на другом уровне: крупные корпоративные споры, большие деньги. Круг у нас тесный, и сегодня наверняка заговорят о его гибели. Ларин повернулся к картине и после короткой паузы добавил сам: — Скажу прямо: я не верю, что это была случайность. Я вспомнил обещание, данное Когану, и не стал превращать разговор в допрос. — Серьёзное предположение. — Всего лишь версия, — отозвался Ларин. — Но Садовое кольцо стояло в час пик, поток полз километров тридцать в час, а грузовик вдруг пересёк разделительную и вышел навстречу машине Громова. Официально водитель уснул. И всё это случилось, когда Громов работал над очень серьёзным делом. Вы верите в такие совпадения? |