Книга Система Распутина. Том 1, страница 117 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

«Добрался до майора. Этот разговор у нас с Михалычем уже был — в четверг, в его кабинете, лицом к лицу. Ну что ж, Михаил Васильевич, ваш ход».

Тишина упала, как сейф с этажа. Даже посуда притихла.

Зал уставился на Михалыча. Восемьдесят гостей и четыре тысячи в телефонах — все затаили дыхание.

А Михалыч смотрел на Эдика — долго, как через прицел, — и вдруг подался назад, сложив руки на животе:

— Про мента знаю, — Михалыч поставил рюмку точно в мокрый круг на скатерти, с ленцой. — Бармен мне сам сказал. В четверг. В глаза глядя, по-мужски. Ещё вопросы по этому пункту?

Люди Михалыча переглянулись — и разговор про ОБЭП в зале сдулся, как шарик с дыркой. Хозяин в курсе. Хозяину доложили. Тема закрыта.

Но тут очередь дошла до меня.

— А поцелуй — правда? — Михалыч глядел на меня в упор и неторопливо крутил рюмку за ножку, будто спрашивал про погоду.

Я набрал воздуха — а Эдик уже наводил микрофон на ресторанную стойку.

«Вот зачем он торопился со словом. Вопрос про поцелуй никуда не денется, он мой. А сейчас послушаю человека, которого Эдик собрался вклинить между мной и Михалычем». Костя высунулся из-за камеры, и я едва опустил подбородок: пиши.

— Разрешите — прежде чем Дмитрий ответит, — Эдик мотнул подбородком в сторону бара ресторана. — Свидетель. Бармен этого заведения. Выложите залу то же, что и мне.

Из-за ресторанной стойки вышел бармен «Золотого века», при котором я велел управляющему снять складские остатки с выдачи. К микрофону он шёл, как по минному полю, руки прижал к брюкам по швам. Дошёл до Эдика, принял микрофон — и произнёс первые слова без запинки, будто выучил их наизусть:

— Ящик из списанных мне велел взять ведущий, — он ткнул в меня пальцем. — Этот. Распутин. Бар по смете на нём — его и спросят за алкоголь.

Зал ахнул — по-разному в двух половинах, но слитно.

«Выпалил в микрофон. Тот самый, что днём протирал бокал, пока я запрещал выдавать бутылки со склада». Я перехватил телефон поудобнее и отыскал управляющего у края зала.

А Михалыч промолчал.

Он буравил меня исподлобья. И в этой тишине его охрана — сама, без команды, без жеста хозяина, — сделала шаг ко мне. Два человека в чёрном — те самые, что в начале вечера давились смехом под «Голубой вагон». Теперь оба уставились на меня в упор, с плотно сжатыми губами, — и особенно на мои руки.

— Профессор? — Эдик забрал микрофон у бармена и подступил к отцу Кати.

Отец Кати выпрямился. Неторопливо снял очки и сжал их в кулаке, дужками наружу. На меня он теперь щурился без очков — и различал, похоже, ровно то, что желал: размытое пятно у сцены.

— Я поручился за ведущего перед гостями, — он произносил слова раздельно и обращался уже к кому-то над моей головой, — мне за это и отвечать. Тост от семьи я забираю. — Он протянул сжатые очки в сторону Эдика. — Скажите его вы, Эдуард. Вы сегодня — единственный ведущий этой семьи.

Спорить я не стал. Спорить с отцом невесты при восьмидесяти гостях — значит подтвердить правоту Эдика раньше, чем я успею его опровергнуть. Профессор отдал Эдику то, ради чего я сюда ехал ещё в среду, и держал сейчас ответ перед своей роднёй. Я намотал на ус, кому ушёл тост, и перевёл дух. Тост о Тимуре и Кате я помнил наизусть — и договаривать его буду сам.

— Папа! — Катя дёрнула его за рукав, и фата сползла набок. — Папа, ты же сам его принял!