Книга Диверсант. Том 3, страница 71 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Понимает.

— С чего ты решил, что он досидит до конца? Люди задумывают одно, а в нужную минуту у них дрожат руки. Я это видел. Не раз.

Богатырёв поднял голову.

— Он не держится за свою жизнь, — сказал он. — С двадцать второго июня не держится.

— Мне не нужен человек, которому всё равно, умрёт он или нет, — ответил я. — Такой сорвёт операцию не хуже труса. Мне нужен тот, кто понимает задачу, может сейчас отказаться и всё равно будет искать выход до последней минуты. Решать за него ты не будешь. Я спрошу сам.

* * *

— Теперь отход, — сказал я. — Пока мы его не проработаем, никаких рельсов не будет вообще.

Тарасова тут не было, и жаль. Он бы послушал.

— Фрол закладывает заряд ночью, до срока, и уходит сразу. Не смотрит, не проверяет, не любуется. Заложил — ушёл.

— Заложил — ушёл, — повторил старик без всякой обиды.

— Гена стоит на линии, у столба за отвалом. Отработал — снял клипсы, смотал, ушёл по канаве. Провод не бросать: провод — это подпись. Точка сбора — водопропускная труба, ждём десять минут, не больше. Дальше — четыреста шагов и в воду. Вдоль линии не идёт никто и никогда: там дрезина.

Я повернулся к Богатырёву.

— И последнее. Самое главное. Семьи. Сколько человек ты задействуешь?

— Четверо. — Он подумал. — Трое путейцев, они на путях делают, что скажут, и один — на аппарате.

— У троих кто?

— У одного жена и двое малых. У второго мать и сестра. У третьего свояк с семьёй в том же дворе, а это тот же список.

— А у четвёртого?

Богатырёв помолчал.

— А у четвёртого никого. Мать была.

Я закрыл на секунду глаза.

— Тогда так. Семьи уходят первыми. Не «если возьмут» — а в ту же ночь, до того, как ваш человек снимет трубку. Сколько их всего?

— Восемь, — ответил Богатырёв после короткой паузы. — Пятеро взрослых, трое детей.

— Ночные пропуска?

— У двух мужчин путейские. У женщин ничего.

— Значит, пока у нас нет маршрута, — сказал я. — Есть восемь человек, которых вы хотите вывести через комендантский час. Это не одно и то же.

Богатырёв сжал губы.

— Через старую кирпичку можно. Огородами к канаве, потом за шоссе. Один из путейцев знает ход.

— Один выход. Все вместе. Три раза возвращаться по одному следу он не будет. Взрослые несут детей. На семью — один узел: еда, тёплое, документы. Никаких сундуков и походов обратно за подушкой.

Я подвинул камешек с рампой в сторону.

— Не в Новики и не к нам. У Ганны есть дальние хутора за топью, но пока она не согласилась и Чук не проверил дорогу, этого места для нас нет. Сначала передадим ей число людей. Получим ответ и проводника. Не получим — рельсы не трогаем.

— Тяжело им там будет, — сказал Богатырёв.

— Тяжело, — согласился я. — Голодно, далеко и чужие люди. Зато живые. И назад после выхода никто не возвращается. Совсем. Если хоть одна баба через неделю придёт в город за узлом — всё, что мы здесь придумали, кончится верёвкой.

Богатырёв молча передвинул вслед за моим камешком ещё три. Семьи он теперь считал частью операции.

* * *

Я поднялся с чурки. В груди свистело, и я переждал, держась за косяк.

За выбитыми досками в задней стене небо уже было серым.

— И вот ещё что, — сказал я. — Я хочу его видеть.

Богатырёв застыл.

— Зачем?

— Затем, что подписывать чужую смерть заочно я разучился, — сказал я. — Я его в глаза посмотрю. Может, откажусь. Может, придумаю ему выход, хоть какой-нибудь.