Книга Диверсант. Том 3, страница 72 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Выхода нет.

— Значит, буду знать, кому я его не придумал.

Старик долго стоял, глядя на камешки на полу. Потом повернулся к задней стене и стукнул по бревну два раза. Костяшками, коротко.

За поленницей зашуршало.

Он вошёл через лаз — согнувшись, боком, как ходят люди, привыкшие к тесноте паровозной будки. Молодой, лет тридцати. Обритая голова, тёмные пятна мазута в порах на руках, которые уже ничем не отмоешь.

Он выпрямился и посмотрел на меня.

И я его узнал.

Перрон. Гарь. Толпа, крик, паровоз под парами. Человек на подножке подаёт руку — а по железным ступенькам лезет наверх мой дед.

— Кочегар Михалыча, — сказал Богатырёв. — Тот, что двадцать второго не поехал. У него мать под завалом осталась, у водокачки. Откопали через неделю.

Человек не двинулся. Он смотрел мне в лицо спокойно и внимательно, как смотрят на топку, прикидывая, сколько ещё осталось до конца перегона.

— Он с того утра не сказал ни слова, — добавил старик. — Ни одного. Ни мне, ни жандарму, ни попу. Немой, считай.

— А по-немецки? — спросил я.

— А по-немецки он до войны с германскими наладчиками в депо говорил лучше всей смены.

Я посмотрел не на Богатырёва — на кочегара.

— Ты сам решил?

Он медленно кивнул.

— Отказаться можешь сейчас. Без объяснений. И тогда мы уйдём отсюда и придумаем другое.

Кочегар не отвёл глаз. Поднял руку, показал сначала на себя, потом на камешек дежурки. После — на задний лаз, словно спрашивал одно: где выход?

Вот это был не человек, которому всё равно, умрёт он или нет. Этот уже искал дорогу назад.

Ему нужно было заговорить всего однажды. В последний раз…

День мы пролежали в яме под гривой, вышли в сумерках и к базе добрались на рассвете третьих суток.

Последнюю версту я мерил не шагами, а вдохами. Вдох — куст. Вдох — кочка. Вдох — ещё одна. Фрол сопел сзади, мешок с подрывным тянул старика к земле, и от этого он шёл ровнее меня. Гена оглядывался. Не на меня — на след.

Дозорный окликнул нас из ельника раньше, чем я его увидел, и отзыв потребовал целиком, до последнего слова. Это было хорошо. Значит, Зыков эти трое суток не спал.

Сам старшина ждал у кочек. В руке — часы.

— Пятнадцать часов у тебя оставалось, — сказал он. Ни радости, ни упрёка. Просто цифра, как тогда у Архипа под будкой. — Я уже разметил, что берём, а что жжём.

— Не жги, — сказал я. — Пригодится.

Даша стояла у лазарета и ждала. Не бросилась навстречу, не спросила, как шли. Показала пальцем на чурбак у входа.

— Садись. Руку.

Я сел и дал руку. Как все.

Она держала мои пальцы своими — сухими, холодными, в цыпках — и смотрела мимо, на воду. Губы шевелились. Я сидел и слушал, как в груди на каждом вдохе что-то по-стариковски поскрипывает.

— Сто двадцать четыре, — сказала она наконец. — Бежал?

— Один раз. Шагов сорок.

— Мок?

— По колено. Тоже один раз.

— Спал?

— Часа три. За трое суток.

Она отпустила запястье.

— Три пункта из пяти нарушил, — сказала она. — Зато честно. Кора?

Я вытащил из-за пазухи тряпочку. От узелка осталась половина: щепоть я сжевал у зольного отвала, когда меня скрутило в сорока шагах от немца с фонарём.

Даша подержала тряпочку в ладони дольше, чем нужно, чтобы прикинуть остаток. Потом вернула.

— Значит, пригодилась, — сказала она и ушла к своим лежачим.

Вот и весь отчёт.