Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 230 – Халлгримур Хельгасон

— Вообще, у каждого по три отца: один зачинает, другой растит, третий любит.

И тотчас в голове у Геста выстроился ряд: Эйлив, Лауси, Оскар Эвигер. Насчет последнего он и сам поразился. Он никогда не видел в норвежце отцовскую фигуру и даже не был уверен, что тот его любит, хотя и питал на это надежды.

Они немного помолчали. Пароход скользил вдоль Крайнедолинского утеса – отвесной скалы. Впереди, перед устьем Оудальсфьорда, в море показалась стайка дельфинов: высокие плавники взрезали волны подобно черным лезвиям.

— Ну, вот и мой родной остров. Как прекрасен Эйрарфьорд, – произнес седовласый Торстейн, указывая головой в направлении носа, когда перед ними развернулся широкий фьорд, после чего спустился под палубу. Гест остался стоять, вдыхая простор; когда выезжаешь из отгороженного горами Сегюльфьорда, всегда появляется ощущение свободы. По сравнению с родным фьордом, Эйрарфьорд был широченным заливом. Впереди медленно ширился Хнисей. На картах он имел очертания капли, капнувшей в устье фьорда, а сейчас скорее напоминал живописную вересково-зеленую оладью в море, при штиле и августовской мирности ровном, как стол, и серо-пятнистом, но у берегов – белопенном.

Над бортом парили чайки 1914 года, ничем не отличающиеся от чаек 1814 года или чаек 2014 года. Белая чайка скрепляла историю Исландии, была очевидицей всех ее главных событий и лучше всех ее знала.

Лишь в такие дни позднего лета Исландию можно было худо-бедно отнести к числу скандинавских стран – нормальных стран. Но достигалось это лишь ценой круглосуточного солнца три месяца подряд и легкого повышения температуры моря – тогда и воздух чуть-чуть прогревался. И тогда тучи превращались в кучерявые облака, а днем становилось возможно ходить без свитера. Но такая летняя погода держалась всего несколько дней, потому что потом из Гренландского пролива приплывала осень, истекающая холодом, темнотой и злобой. Все то же самое можно было сказать и о здешнем народе, этом северо-западном форпосте европейской расы. Он очень старался держаться на своих тунах и засолочных базах по-культурному, не горбясь, но ему это удавалось от силы одну неделю в году, а потом он съеживался и сгибался от полярного ветра, так что у него из штанов вылезал уклад, которому никогда не стать столь же возвышенным, как та культура, которую он взял за образец: рожденная и взращенная на континенте, в зеркальных залах, в окружении париков и каблуков. Если с европейца ветер сорвет щегольство и цивилизованность, то получится исландец. Исландская культура – это человечья жизнь в необработанном виде.

На южной оконечности островка стояли несколько домиков и три вытянутых причала. В прошлом веке именно здесь разыгрался знаменитый шторм, в котором первый норвежский флот, китобойный, почти весь разбило в щепки за одну ночь; говорили, что на островке все дома построены из обломков этих кораблей, поэтому в тамошних гостиных погано, там привидения ходят. О привидениях однажды расспросили местную старуху, и она ответила, что норвежцы умирать как следует не умеют, они после этого только вдвое больше бузят, да еще продолжают изъясняться на этих своих непонятных говорах.

— Они воображают, что на том свете говорят по-норвежски, а ведь всем известно, что смерть и ее приспешники понимают только по-датски!