Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 227 – Халлгримур Хельгасон

Таков был путь селедки: из моря в лодку, а оттуда на чердак, затем на три этажа вниз, в мешок и на корабль. Не боится ли она высоты, не сбивается ли с пути, петляя по этажам? – вопрошали остряки на Косе и сами себе отвечали: в Норвегии ее, поди, продают под видом дрожжей!

Братья Эвигеры владели тремя грузовыми судами, которые, как и фабрика, трудились круглые сутки, спеша доставить готовую продукцию в большой мир.

Работали здесь сто человек, в две двенадцатичасовые смены, почти все – норвежцы. Исландцам здесь работу и не предлагали: все эти этажи и жар были для них чем-то непонятным, а обращаться с механизмами они еще не научились. Путина была слишком короткой, чтоб тратить на обучение целый день. Так что Гест был одним из немногих местных, кто проводил дни напролет в этом здании будущего, этом храме муки́, пропахшем рыбьим жиром и слизью, где на всех этажах было очень тепло из-за большого парового котла. Котел был горячим сердцем здания, он выпыхивал пар в систему жил, протянувшихся по стенам, полу и потолку. По большей части люди работали здесь раздетыми, и Гест с нежностью вспоминал свою кровать в бадстове Прибрежного – такую освежающе холодную.

В его комнате в Эйриковом доме так и не стало прохладнее с самого их заселения, потому что плита у Маллы шпарила весь день. Хозяйка была очажницей старой закалки, всю жизнь следила за огнем, однако ни разу не тушила и не зажигала его. В их первый день в новом доме Гест принес огонь в свечном фонаре, и с тех пор она опекала его как собственное дитя.

Как уже говорилось, работать у Эвигеров означало выбиться в люди. Гесту все еще была польза от «продажи» земли. Порой он смотрел из окна на Косу, чтоб убедиться, что родной фьорд по-прежнему здесь, а сам он в нем – но также и чтоб подпитать огонь, искрящийся в душе: вид здесь был тот же, что со старого Обвала, а вот ощущение совсем другое.

В первые два лета он работал на отжиме, в одной смене со странноватым Шюром Йонсеном, крепким парнем, у которого, по-видимому, не было ни единой мысли в голове и никакой жизни вне работы, он днями и неделями напролет молчал как самый настоящий исландец. В прессе для отжима для него заключались весь смысл и вся радость. Но если ему вдруг случалось забрести на нижний этаж, где мололась мука, он возвращался оттуда с праздничным сиянием в глазах, особенно если ему удавалось посмотреть на измельчитель – огромный крупнозубый цилиндр, крушащий жмыховые лепешки, словно прибой – корабли. Тогда он до самого конца смены твердил слово «измельчитель».

— Ну и мощный же он, измельчитель этот!

Гесту однажды потребовалось помочь ему вне работы, отправить за него открытку по почте, и он быстро обнаружил, что Шуруп, как исландцы прозвали этого стального молчальника, понятия не имеет, что работает в Исландии. Он был уверен, что он в каком-то северонорвежском фьорде, и хотел послать своей матери открытку на юг Норвегии.

Открытку, на которой красовалась фотография Эвигеровой фабрики при полном электрическом освещении, с белым столбом дыма вышиной с гору, напечатал Гуннар и раздал работникам по окончании путины 1913 года, чтоб им было что взять с собой на память в Норвегию, на родину, куда большинство из них собиралось в конце лета. Это было единственное излишество, которое позволили себе братья Эвигеры, и Гест часто размышлял, каково это вообще – обладать таким дворцом. Наверно, братья ощущают себя какими-то сказочными королями – ведь даже он, простой работник, готов был вот-вот лопнуть от гордости за себя.