Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 231 – Халлгримур Хельгасон

Немудрено, что хнисейских девушек-засольщиц обуял страх, когда из грузового парохода «Арго» на берег высыпало добрых два десятка норвежцев, причем некоторые из них – громилы разбойничьего вида, настоящие берсерки. Гест ощутил в воздухе испуг, увидел на лицах боязнь за имущество. В отличие от его родного фьорда, здешние жители, видимо, не привыкли ни к каким иностранцам, кроме выходцев с того света.

Они с Торстейном так крепко подружились еще на борту, что начальник засолочной площадки пригласил Геста на обед и на ночлег к своей матери в маленький, но крытый железом домик близ пристани, в то время как их коллегам предстояло спать на борту в тесноте. Ночью налетел ветер, и в доме во всех щелях громко запело. Но привидений Гест не увидел, скорее, эти завывания напоминали плач балок и досок, которым охота плавать по белу свету, рассекать волны и спорить с ветром, а не сидеть сиднем в непогодном поселке акулятников. Утром зашла речь об этом пении ветра в досках, и оказалось, что местные привыкли к нему настолько, что различали в нем голоса запевалы и подголоска, а значит, можно было говорить об особой хнисейской музыкальной культуре.

«Так это и есть те привидения, о которых все толкуют?» – думал Гест, возвращаясь на пароход (это было в кромешно-сине-алую рань, когда снова настал полный штиль с белесым туманом), – и вдруг он сам столкнулся посреди дороги с привидением в длинной черной юбке, с короткими черными волосами и со светлой холщовой котомкой в правой руке.

То был окутанный туманом призрак любви.

В тот день они больше не увиделись. Гест с другими эвигеровцами носил доски причала на пароход «Арго». Здесь в порту не было рельсов, и вообще все было устроено более примитивно, чем в Сеглоу, все приходилось делать только вручную. Туман рассеялся, и по обе стороны фьорда стали видны горы. Здесь по сторонам было просторно и для гор вольготно. Но сколько бы он ни метал взгляды на толпу девушек-засольщиц, ее там не было.

Ее призрак поглядел на него из тумана большими черными безмолвными зрачками – однако в этом взгляде было написано так много, что и сейчас, пять часов спустя, Гест все еще продолжал это читать. Тогда он попытался произнести ее имя, обратиться к ней уважительно, нейтрально, вежливо, душевно. Заговорить со своей совестью, которая мучила его пять лет. Но призрак в ответ на это лишь обошел его по большой дуге и скрылся в конце улицы в тумане.

Но потом туман рассеялся, и из него выступил рассудок. Он видел ее, это она. Солнце сияло на небесах, как любовь. Он нигде не нашел тени, чтоб вскормить в ней свои сомнения, чтоб обмозговать эту встречу. Его чувство было сплошным ослепительным светом. Он любил ее как никогда. Он желал ее. Он томился по ней. Она была для него всем. Он не понимал, о чем думал пять лет назад. Вся злость в ее адрес, все горе, что он перенес, – все отступило перед одним огромным влечением, которое зажглось, стоило ему заглянуть ей в глаза.

Любовь порой очень проста: всего одно имя в четыре буквы.

Он ходил как зачарованный и принимал любую ношу, словно легкое перышко. Увесистые бревна для него превращались в тоненькие палочки, громилы-берсерки – в малых детей. Вечером они угостили его шнапсом, и он присосался к бутылке, пока они не крикнули: «Хватит!» Его любовь так долго спала в глубине, что выросла величиной с кита. Она стала такой огромной, что даже судьба начала ей повиноваться и устроила в «Арго» поломку двигателя. Пароход не мог отчалить! Кроме того, электричество на борту погасло. Механик допоздна хлопотал в машинном отсеке вместе с двумя коллегами с исландских сельделовных посудин.