Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 232 – Халлгримур Хельгасон

Кто-то из них сказал: «Распредвал, потом клапан». А Гесту послышалось: «Раз предал – потом плакал».

Выпивка всех сплотила: и экипаж, и сегюльфьордцев, и норвежцев, и исландцев. К ним примкнули и хнисейцы – молчаливые бледные люди, которые держались кучкой и всему улыбались – и подъемникам, и карманным ножикам, и, прежде чем сесть, обхлопывали скамейки из опасения, что они горячие, ведь раньше они не бывали на пароходе. Кок-датчанин, охваченный колонизаторским порывом, принес с камбуза яблоки, чтоб показать островитянам. Они такого фрукта раньше не видели, но название было знакомо им по Библии, и пробовать они отказались, заявили, что, мол, и так счастливы в своем раю на родном острове.

Когда смеркалось, на палубе раздались звуки гармони, смешливые женские голоса долетели из темноты к свету газового фонаря, который теплился на капитанском мостике, освещая собравшихся.

Гест застрял в столовой на общей попойке. Торстейн пригласил его в свой круг и щедро налил своего островного самогона, прегорчайшей гадости. На борт стекалось все больше людей, которым хотелось поговорить по-исландски, и еще заходили знакомые: Хермюнд Хавстейнссон и его штурман Аусбьёртн, кудрявый богатырь, которого он видел спящим на «Шустрой посудине», в тот самый день, когда она врезалась в берег, плывя с кораблекрушения. Гест при виде их почувствовал угрозу, вспомнив свое расследование на борту этого судна, камешек на шнурке. Он на миг замолк, вглядываясь в лицо Хермюнда, пытаясь по морщинкам у глаз определить, есть ли у того на совести изнасилование и убийство.

Эта двоица рассказала, что их сюда послал Копп «на вылов», – в их устах это звучало так, будто он их сослал, и они от этого выли. Они сообщили, что в Сегюльфьорде вообще черт-те что творится, «старикан» (Гест не понял, относилось ли это к Коппу или к хреппоправителю) совсем очумел, а на Хнисей хорошо, да и девки лучше, норвеголизок нет. Оба пили, как герои вычеркнутой главы «Саги об Эгиле», и устроили тарарам, который никому не понравился. Гест услышал гармонь, ему хотелось на палубу, вдруг там другой кит любви сейчас вынырнет из моря. А если нет, тогда он сам бросится в волны, а здесь ему уже скучно. Но лысеющий силач Аусбьёртн был другого мнения, он схватил Геста за шиворот, усадил рядом с собой и сказал, что ему надо с ним поговорить.

— Мне нужно тебе сказать кой-чего.

Гест не был ни достаточно трезв, чтоб отказаться, ни настолько пьян, чтоб отвечать, так что разговор принял характер монолога:

— В общем, мне нужно тебе кое-чего сказать.

Но Гестов собеседник так и не сказал то, что собирался, потому что до его пьяного мозга вдруг дошло:

— Слушай, а ведь ты – это он! Который сколько-то там лет назад с собственной свадьбы утек! Ну, и молодчага же ты, парень! Ну, ты и дал! Я тогда еще Хермюнду сказал: мол, все должны так поступать. Ха-ха! Никогда не… нельзя дать себя опутать… нельзя селедке изменять, во! Селедке изменять нельзя! Она – царица! И если я женат, то только на ней! Я никогда… Ух, какой ты молодчина! А я тебе вот что хотел сказать, ты…

Тут в монологе редковолосого наступила пауза. Он повернулся к Гесту и вбуравил указательный палец ему в грудь, так что нашему герою показалось – он всадил его между ребрами. Потом Аусбьёртн густо рыгнул ему в лицо. Нижняя губа великана обвисла в бороде, мокро блестя, а потом он схватил свой стакан и сделал внушительный глоток горлодерного самогона. На его губе заиграли живописные блики в свете жирника – ведь электричества на пароходе не было, и по большей части там царила темнота, двигатель все еще не ожил. Аусбьёртн снова заговорил: